Герард Реве

Четвертый мужчина

+ -
+10

Перкину Уокеру

I

— Есть такие вещи, — сказал я Рональду, — которые по каким-то причинам трудно рассказать другому человеку, но непонятно, в сущности, почему.
Рональд молчал, и изящные, будто искусно вырезанные черты его смуглого лица ничего не выдавали, но все же я знал, что пробудил его любопытство. Глядя на пейзаж, я стоял у окна.
— Я рассказывал тебе разные замечательные истории из моей богатой событиями жизни. А знаешь ли ты, что много, много лет назад…
Я чуть запнулся, сомневаясь, стоит ли продолжать, но заговорил вновь:
— Я был самым молодым участником Сопротивления. Дрался в Индии.[1 - Имеются в виду военные действия 1945–1950 гг. в Индонезии. (Здесь и далее прим. пер.)] Дрался в кафе. Потом дрался на улицах. Два раза мои мозги тестировали психологи: во второй раз аппарат просто сломался, потому что у меня оказался слишком высокий коэффициент, чтобы его измерить — и я претерпел много, много страданий. Любовных в том числе. Различные и заграничные любови были в моей жизни, Рональд. А также трагичные. Ты понимаешь, о чем я?
— Ты просто трахался со всеми подряд, вот и все, — серьезно ответил Рональд.
— Я ни о чем не жалею, — торжественно произнес я. Но вот чего я никогда никому не рассказывал: знаешь ли ты, что много лет назад у меня была столь же страстная, сколь и непродолжительная связь с женщиной, молодой вдовой?
— А с кем у тебя связи не было? — ответил Рональд намеренно небрежным тоном, который в действительности выдавал ревностный интерес.
— Хочешь, чтобы я об этом рассказал? Или не нужно рассказывать? Тогда эта тайна уйдет со мной в могилу.
— Дело твое, — якобы безразлично ответил Рональд, а потом чуть быстрее, чем следовало бы, добавил: — Хотя нет, рассказывай.
И я пустился излагать историю, о которой столько лет молчал и которую не доверил бумаге. Почему? Почему я никогда не записал этот рассказ? Потому что он слишком странен? Может быть. Он, — как, впрочем, и все правдивые истории, — слегка невероятен и неправдоподобен. Или потому что он не так возвышен? Тоже может быть: эта история делает мне мало чести. Да, я выгляжу здесь некрасиво, я покажусь вам не с лучшей стороны.
И все же: не думаю, что неправдоподобность произошедшего или стыд за свое поведение столько лет вынуждали меня молчать об этом эпизоде. Нет: есть какая-то тайна — в той же мере наполненный смыслом, сколь и ужасающий нуминозум — во всем, что случилось, и это, вкупе с почти суеверным страхом, удерживало меня от попыток довериться бумаге.
Между тем я — старый и больной человек: к чему мне бояться кривотолков? И потом: все это произошло ** лет назад, женщина, с которой связана эта история, вскоре после описываемых событий вышла замуж за канадского бизнесмена и теперь, если не ошибаюсь, опять овдовела, живет где-то в Италии. Что случилось с Германом забыл его фамилию после того несчастия, и жив ли он вообще, я понятия не имею; он, должно быть, тоже постарел с тех пор — это все, что мне известно, А парикмахерская с магазинчиком бижутерии давно закрыты. Кстати, весь тот жилой район снесли, чтобы освободить место для «уютного», современного, «модного» крытого торгового центра. Нет, я никому и ничему не причиню вреда, если обнародую свою правду. Кажется, это было в конце мая 196* года, в пятницу после обеда. В большом городе А. — где я живу — я сел в поезд, направляющийся в южно-нидерландский портовый городок В.: вечером я должен был читать отрывки из моих работ в одном культурном клубе — естественно, с «дискуссией после выступления».
Меня это, как всегда, пугало. Я сидел в купе возле окна и посматривал то наружу, на бурное цветение природы, проскальзывающее мимо — потому что было уже, считай, лето, — то опять в лежащую на коленях большую папку с отрывками из текстов и подготовленным вступлением: мне нужно было добиться наилучшего результата.
Я, в сущности, без особой охоты ездил на чтения. Все это странно устроено: люди приходят в зал, чтобы услышать, как писатель читает собственные произведения, хотя могут купить его книгу в любом магазине и прочитать дома сами, не выходя под дождь. Мало кто из писателей умеет читать хорошо, так, чтобы слушатель что-нибудь понял и осознал. Ну, ладно: я-то всегда старался изо всех сил, но, в основном, поэты пищат или бормочут себе под нос.
Сомнений в добрых намерениях нет: такое «культурное» сообщество работает исключительно на благо, и без лекций писателю просто придется воровать все подряд, чтобы заплатить за квартиру. И эта управленческая верхушка — милые люди, уважаемые люди, с которыми приходится сидеть после выступления в кафе-ресторане «Золотой Лев», или «Корона», или «Ворота», так что и на последний поезд наверняка не успеваешь. А потом в гостинице вдруг наваливаются одиночество, бессонница и кислое бормотушное опьянение — ведь выпил слишком много, потому что бесплатно, даром. Отель чистый и обычно самый лучший в городке, но в комнате всегда пахнет именно гостиничным номером с бумажными стенами-ширмами, сквозь которые слышны чьи-то разговоры, смех, отрыжки и кашель из места пониже спины. И никто, нет, правда, никто не виноват…
Я перелистал еще раз все, что лежало у меня на коленях, одобрил последовательность текстов и захлопнул папку. Людей было немного, ведь ехал я не в час пик, когда поезд битком набит школьниками и трудящимися. Ехать предстояло еще больше часа и без пересадки. Меня клонило в сон. В вагоне никто не разговаривал, и тишину нарушал только стук колес.
Я задремал и видел сон. Ритмичное постукивание колес сменилось на глубокий звук гонга, который зловещим образом что-то предвещал: так в фильмах этот звук предваряет приближение опасности или беды. Я поднялся по лестнице. Вышел в длинный коридор, конец которого терялся в полумраке. Где я? В гостинице, скорее всего… никого не видно, но медленный, предупреждающий стук нарастал и приближался… Я должен был поскорее убраться, но куда?..
Один из пассажиров вышел в туалет, открыв и закрыв раздвижную дверь, ведущую в тамбур, и я со стоном проснулся. Ну да, всего лишь сон, судя по всему, мне не хотелось проводить предстоящую ночь в гостинице, это уж точно…

II

Выступление в южно-нидерландском портовом городке В. прошло примерно так, как я ожидал. До начала я поужинал в ресторане с несколькими членами сообщества; как обычно, по их приглашению. Не знаю, практикуется ли такое теперь. Это, конечно, приятно, но есть и минусы: за столом пьешь больше, чем необходимо, и на «дискуссию после выступления» пороху уже не хватает: шутки, которыми обычно обмениваются за столом, повторяются, удовольствия в этом мало, а все сомнения и размышления потом нехотя выносятся на публику.
И все же мое выступление увенчалось скромным успехом. В большом, строгом — fin de siecle[2 - Конец века (фр.).] — салоне сообщества, полном зеленого плюша и позолоты, обнаружилась значительная явка: я насчитал сто сорок человек, помещение было большей частью заполнено. В основном, это были люди «зрелого» возраста, то есть мои ровесники или чуть старше, и, по всей видимости, элита города. («Блаженны пастор, доктор и судья, И мне по сердцу тройственность сия».)[3 - Цитата из стихотворения «Признание в любви» нидерландского поэта Яна Гресхофа (1888–1971) в переводе Н. Мальцевой.]
Аудитория, состоящая из людей зрелых лет, внимает очень вежливо, но «контакта с залом» достичь трудно, и порой только после выступления по различным замечаниям удается определить, как в действительности оценено предложенное.
Я окинул взглядом ряды, чтобы выбрать слушателя, которого легче всего будет рассмешить, но публика показалась мне очень серьезной — расшевелить их явно будет непросто. Как я уже отмечал, отсутствие молодежи бросалось в глаза. Хотя нет: слева, в конце четвертого ряда, сидела дама в темно-красном платье, которая — по крайней мере, издалека — казалась явно моложе меня. Я посмотрел на нее, и наши глаза встретились. И — но я мог это и нафантазировать — она чуть заметно улыбнулась и сразу же отвела взгляд. Насколько я мог определить с моего места — частично ее заслоняли сидящие впереди люди, — это была красивая женщина с откровенным и доброжелательным лицом. Я почувствовал, что лучше всего направить всю так называемую душевность на нее.
Как оказалось, я не ошибся: в ответ на первую же попытку добиться отклика зала, именно ее глаза, встретившись с моими, заблестели, и она действительно первой непринужденно засмеялась, втянув все окружение в нужный настрой. Я обрел уверенность и перестал кривляться, потому что получил столь желанную и необходимую выступающему власть над залом.
— А ты хорошая девочка, — пробормотал я довольно.
Судя по всему, дама была в одиночестве; во всяком случае, не поддерживала разговор с сидевшим рядом мужчиной, гораздо старше ее.
В перерыве я разгуливал по залу, пожимал руки и разрешил преподнести мне за счет правления бокал освежающего. И, стоя с ним в руке и разговаривая с председателем, я увидел, что дама с четвертого ряда, оказавшаяся неподалеку, посмотрела на меня и направилась к нам. Отчего-то ее приближение заставило мое сердце биться быстрее.
Дама подошла к нам, я отвесил легкий и вежливый поклон, а председатель, к моему удивлению, запросто приобнял ее за плечи:
— Это наш казначей. Вернее, казначейша. Можно сказать, она вас оплачивает: именно от нее вы получите свои кровненькие.
— Ты меня, значит, оплачиваешь, — пробормотал я себе под нос.
Я не мог понять, почему эти слова меня так возбуждают. Я протянул руку для знакомства, и она пожала ее в ответ:
— Кристина, — сказала она.
Эта манера представляться — в такой строгой компании и одним только именем — удивила меня, и я почувствовал легкую дрожь.
Она была, как я уже упоминал, в темно-красном, довольно изящно очерчивающем фигуру платье из тафты или хлопка очень хорошего качества, в бордовых туфлях на шпильках с позолоченными застежками. Светлые волосы до плеч, казалось, лежали небрежно, но на самом деле были тщательно уложены. Пока мы вот так, втроем, молча стояли, мне было не по себе, хотя в то же время я был уверен, что ее присутствие мне приятно.
Она была почти моего роста и на диво хорошо сложена. Ее кожа, несмотря на возраст — я прикинул, что ей максимум лет тридцать, даже, на верное, меньше, — казалась очень молодой, почти детской; очаровательная сдержанность в одежде не приуменьшала ее привлекательности, а, скорее, усиливала: то, что она выставляла напоказ, «стоило того», но вырез на спине был довольно скромным, платье — не слишком коротким, и плечи не полностью оголены: их прикрывало подобие рукавов.
— Кеес! — закричал кто-то.
Председатель извинился и ускакал: кажется, его позвали что-то уладить. Мы с дамой остались одни.
— Где вы остановились? — спросила она. — Или сегодня уезжаете обратно?
У нее был приятный голос, певучий, но без надрыва.
— Ну да, я…
— Вы писали, что не нужно бронировать для вас комнату в отеле.
Была это назойливость или просто дружелюбная забота? Она стояла рядом, и я смотрел на простенькую золотую цепочку на шее. Ее декольте было таким же скромным, как и вырез на спине, и даже речи не было о том, чтобы у нее сиськи вываливались, как это теперь принято: в лучшем случае, можно было разглядеть полсантиметра цезуры. То, чего видно не было, обрисовывалось недвусмысленно и четко и (если, конечно, форма эта не создавалась благодаря умело смоделированному бюстгальтеру), у нее должна быть очень красивая грудь, худенькая и остренькая, похожая на сильно вытянутые половинки лимончика, супротив силе земного притяжения торчащие вперед.
Странная мысль пришла мне в голову: я, к примеру, не возражал бы, если б она была моей сестрой… У меня никогда не было сестренки… Ну да, сестренки…
Я даже поймал себя на мысли, что был бы не против с ней в одной комнате… Так, ты что это опять? Давай без всей этой ерунды, Герард…
Я почувствовал потребность, более того, примечательную свободу говорить с ней открыто и даже попробовать несколько шокировать ее.
— Я терпеть не могу отели, — начал я. — Отели годятся только для самоубийств, что там еще делать?
Она улыбнулась. У нее был изящный, мягкий рот.
— В отелях самый высокий процент самоубийств, — продолжал я сознанием дела, — и что остается? Читать в постели Библию? Можно еще, конечно, подрочить.
Сказано было грубо, но этой так называемой солдафонщиной я, видимо, ее не испугал.
— Как хотите… — ответила она так, будто все это было самым обычным делом и никаких проблем не представляло. — Можете переночевать у меня.
Я, мерзкий старикашка за тридцать — что это я говорю, мне вот-вот стукнет сорок, — почувствовал, что краснею:
— Вот как?.. Я могу переночевать у тебя? — пробормотал я беззвучно; я только что попытался сострить, но она мне этого не спустила. Или… или она была так наивна и проста, что имела в виду исключительно то, что сказала? Да, всякое бывает, конечно…
Я вновь слегка поклонился:
— Очень мило с вашей стороны сделать мне такое предложение. Но… не побеспокою ли я вас?
Она беспечно улыбнулась и покачала головой. На ее лице были написаны благожелательность и щедрость, но совершенно невозможно было понять, что именно она думает.
— Нет, нет, вовсе нет, — заверила она меня. — Места полно.
— Скажу честно, — ответил я «Кристине», для меня это был бы лучший вариант. Это, конечно, не первое мое выступление, но все равно под конец устаешь.
«Что за херня», — подумал я, но добавил:
— Раз не придется спешить, я смогу больше времени уделить вопросам.
Перерыв закончился, все стали рассаживаться по местам.
Продолжая выступление, я чувствовал себя гораздо увереннее, чем до перерыва, но приходилось тщательно следить, чтобы определенные мысли меня не отвлекали. Мысли эти метались из стороны в сторону, из одной крайности в другую: она ведь именно это и только это имела в виду, эта «Кристина», не правда ли? Или то, о чем я, само собой, подумал, даже не пришло ей в голову, и потому она в совершенной невинности употребила эти двусмысленные слова? Да, может и так, конечно, все может быть… — раздумывал я насмешливо. Или… или она имела в виду именно то, что имел в виду я, только, как говорится, неосознанно?.. Может и так, правда?..
Что она за человек? Я подумал о ее должности в сообществе и как по-компанейски обнял ее председатель. Что бы это последнее значило? Неужели любой может обходиться с ней так вальяжно, как ему хочется? А может, этот братский или отцовский жест как раз исключал всякую возможность подобного отношения? Между тем, на ней лежит ответственность за деньги сообщества — значит, она из приличных. Стало быть, достойная домохозяйка, с детьми и мужем, который дожидается ее дома? Кто знает…
Я постоянно искал ее глазами. Связаны ли мы уже общей тайной? Но она каждый раз отвечала мне прямым, дружеским, иногда немного нежным и веселым взглядом; я ей нравился, это ясно, но окончательного ответа я в ее глазах не находил. Может, я просто забивал себе голову чепухой. Как бы то ни было: мне есть где переночевать сегодня.
После ответа на вопросы слушателей — я реагировал на них необычайно бодро, не чувствуя ни тени усталости или скуки, которые обычно охватывают меня в конце выступления, — собрание окончилось, и вместе с членами правления мы сидели в маленькой комнате сообщества. И «Кристина» тоже пошла с нами, но села — случайно или нет? — не рядом со мной, а через пару стульев.
И вдруг, когда выступление окончилось, я опять почувствовал себя неуверенно. Я пил — что-то крепкое, и это не очень умно, если ты алкоголик, но мне хотелось расслабиться, — и чувствовал, скорее, уныние, чем бодрость. Нет, я, как всегда, на ложном пути: лучше было поискать отель.
Будто угадав предмет моих размышлений, председатель спросил, поеду ли я тем же вечером обратно.
— Так ведь поздно, — сообщил другой член правления.
— Нет, я останусь в городе, — сказал я и заметил (это было унизительно), что, как школьник, сомневаюсь, рассказывать ли, где я останусь на ночь. С ума сойти!
Я же взрослый человек!
— Он переночует у меня, — встряла «Кристина». Может, я и сочиняю, но мне послышался вызов в ее голосе.
Все замолчали. Что означает эта тишина? Неужели каждого заезжего трубадура, выступившего в клубе, Кристина брала к себе домой с намерениями, о которых в приличном обществе не говорят? И я, по существу, мальчик неопытный, провинциальный, чуждый этому миру и вообще не местный, оказался в руках «падшей женщины»? Вполне возможно, — подумал я, опустошая третий бокал тоника с порядочной порцией алкоголя, — но тогда, по меньшей мере, в моей жизни хоть что-то произойдет, ведь так редко со мной что-нибудь случается, хотя в своих книгах я всех уверяю в обратном…
— Вот и прекрасно, — сказал председатель. — Тогда все хорошо устроилось.
Он хотел всего лишь показать, что у него гора с плеч свалилась, но именно нарочито спонтанный тон выдал распутные мысли, копошащиеся в его тщательно причесанной голове.
Но чего беспокоиться? Ведь приятная, очаровательная, привлекательная молодая женщина нашла меня интересным, а в мире, где «моя мама умерла, и никто, никто меня больше не любит», это все-таки воодушевляющая мысль. Что это была за женщина, такая вот непосредственная в изъявлении чувств Кристина, и что она думает обо мне, мы еще увидим.
«Мы, — подумал я нагло, быстро пьянея, потому что пил на голодный желудок. — Ты чего? Жизнь прекрасна».

III

Вскоре собрание закончилось, и все разошлись. С несвойственной мне сдержанностью я, поблагодарив, отказался от четвертой порции спиртного и вместо нее уговорил половину сэндвича с яичницей и две чашки кофе. В гардеробе, с такой же непривычной для меня вежливостью, я подал Кристине ее бежевый, тонкий, как паутина, плащ, от которого повеяло дорогими иноземными цветами — запах, придавший моим мыслям небывалую смелость. Нет, я должен держать себя в руках: куда мы поедем, в какую квартиру, в какую обстановку попадем? Все еще может повернуться совсем иначе, чем я предполагаю.
Мы сели в машину Кристины — насколько я мог определить, у нее была довольно новая модель приличной, дорогой марки, хотя уже забыл, какой именно — и поехали через спящий город. Если не ошибаюсь, городок был разделен несколькими высокими дюнами на две части, и для того, чтобы попасть из одного района в другой, нужно было спуститься через дюны в порт, а оттуда опять подняться. Кристина жила не в той части города, где заседало сообщество, поэтому мы поехали вниз к широкой, асфальтированной набережной, возле которой от дуновений слабого морского бриза сонно покачивались небольшие баркасы и рыбачьи лодки. Луна только взошла и светила ясно и чисто, что в наших краях непривычно. Кристина ехала медленно, осторожничая, потому что по дороге из темноты то и дело выплывали якорные канаты или штабеля ящиков, которые становились заметны лишь в самый последний момент.
Романтика ночного порта может очаровать каждого.
— Выйти из гавани… Отдать швартовые, поднять якорь… и никогда не возвращаться, — сказал я на удачу, тихим, но почти клятвенным голосом.
— Да, Герард… если б это было возможно, — Кристина взглянула на меня и улыбнулась.
Вот так: она уже зовет меня по имени. Но что тогда «невозможно»? Что нам мешает? Экзотический аромат, исходящий от плаща Кристины, наполнил всю машину. Если она сейчас затормозит, чтобы мы могли вдвоем слушать плеск волн и смотреть на огни в порту, все сомнения и неясности исчезнут. Но нет: она прибавила газу и продолжала путь к населенному миру в другой части города.
Мы остановились, кажется, на приличной, мелкобуржуазной улочке у большого, одиноко стоящего дома. Нет, вообще-то домов было три: один большой, квадратный, в стиле fin de siecle, а два здания пониже с правой стороны примыкали к основному, и вместо окон в них были витрины. На том, который стоял сразу за большим, вывеска сообщала: Бижутерия — орнаментальное искусство «Сфинкс», а на втором висело: Дамская парикмахерская «Модерн». Буквы на витринах были выполнены в одинаковом стиле, так что, скорее всего, у фирм был один хозяин. А этот громадный оборудованный под жилье квадратный ящик, в который мы вошли — имел ли он что-то общее с фирмами? Фасады всех трех зданий явно не так давно отреставрированы — в одинаковом мертвенном «современном» стиле, так что, всего вероятней, это принадлежит одному человеку. Снимала ли «моя» Кристина — примечательно: я уже думал о ней как о своей собственности — здесь комнату или она была управляющей, да что я говорю, владелицей всей недвижимой Троицы? В последнем случае она наверняка очень приличная женщина, из хорошего сословия, и нет ничего зазорного в том, что я принял ее приглашение. Может быть, раздумывал я, все это было когда-то собственностью одной семьи, с прислугой, живущей в маленьких помещениях. Постоянный персонал в нынешнее время обходится слишком дорого, поэтому Кристина переделала эти здания в магазины и сдала внаем.
Мысль о том, что она может оказаться хорошо обеспеченной женщиной, меня возбудила: она богата, но притом, естественно, «ужасно одинока»: так уж это обычно бывает, и она наверняка «жаждет» любви.
Кристина открыла большую дверь, подделку под Луи Филиппа, и мы вошли. В отделанном плиткой, очень чистом вестибюле я помог Кристине раздеться и повесил плащ: исходящий от него неизвестный цветочный запах, который мог быть или шикарным и дорогим, или очень вульгарным — рожденный в бедности, я никогда не научусь этого определять, — подхлестнул мое воображение, и между ног я ощутил, что действительно являюсь мужчиной.
А когда мы зашли в большую, современно меблированную комнату, что-то подсказало мне — но на чем основывалось это предположение? — что, кроме нас, в доме никого нет. Я почувствовал, как во мне поднимается странное желание. Мне захотелось сейчас же схватить Кристину — нет, не нежно поцеловать или приласкать, а с дикой силой вывернуть ей руку за спину или положить ее на колено, обнажить снизу и хорошенько ей надавать — и спросить потом: «Ты чего вообще хотела? Что ты думала? Думала, все пройдет так просто? Ты не знала, что все стоит денег — очень больших денег?» Я с трудом подавил одолевавшие меня мысли и осмотрелся, пока Кристина зажигала лампы в разных углах большого помещения. Я вдруг понял, что в этой комнате я вряд ли смог бы сотворить что-нибудь подобное или на что-то решиться; я подошел к огромным дверям из двойного стекла, за которыми лежал сад — даже в темноте можно было различить дорожки из гравия, деревья и кусты.
— А сад большой? — с интересом спросил я. — Можно посмотреть?
Кристина кивнула.
— Почти все время слышно море, — сообщила она. «Чтобы поставить сцену, тут даже режиссер не нужен», — внезапно подумал я, лихорадочно сглотнув. Я открыл двери. Кристина подошла и стала рядом.
— О, тут можно спуститься в сад, — констатировал я. Вниз вели — как обычно в таких домах — широкие деревянные ступени.
— Какой прелестный аромат, — я ступил на гравий и приглашающе взглянул на Кристину, — Ты часто здесь сидишь?
Кристина тоже вышла наружу.
— Какая луна, — констатировал я. — Его отсюда хорошо видно.
«Луна — женского рода», — подумал я тут же, но Кристина это, по-моему, переживет без труда. Подойдет ли она ко мне? Да, подошла. Я стоял между двумя кустами, с этого места хорошо было видно луну, висящую прямо над крышей беседки или сарайчика в глубине сада. Луна была почти полной и ее свет лился сплошным золотым потоком — редкое зрелище в наших краях. Ее окружала изящная, тонкая опаловая вуаль, выделяющаяся на фоне безоблачного звездного неба.
Мы стояли под раскидистыми ветвями дерева или большого кустарника — «Какое вы дерево? Или вы кустарник? Тогда откройте книгу на 13-й странице»-с огромными жемчужно-белыми цветами. Я не мог определить, откуда исходит благоухание: от этих цветов или же плащ поделился своим запахом с Кристиной. Бывают прекрасные цветы без запаха, а бывают и невзрачные, но распространяющие небесный аромат, так что лучше не гадать впустую.
— Луна — наша мать, — сказал я мягко, но настойчиво, — это ведь всем должно быть ясно?.. Она защищает нас… Охраняет нас…
— Да? Ты так считаешь, Герард? — тихо откликнулась Кристина.
А думал я совсем не о том. Неужели в доме действительно никого? Или существует, например, какой-нибудь «муж в командировке»? Тогда невеселая складывалась ситуация, учитывая мои желания, потому что я не одобрял — и тогда, и теперь — разрушение семейного счастья ради мимолетного и грешного блаженства.
Я прислушался. И вправду: в порывах легкого ветерка можно было различить какой-то гул — доносящиеся издалека звуки прибоя.
Нет, здесь, в саду, я не накажу Кристину, как только что представлял это в комнате: соседи могут услышать… Но ведь пару пощечин я могу себе позволить?..
Я притянул ее к себе и, прямо как в кино, обнял и поцеловал, медленно проникая языком все глубже и глубже. Играл ли я комедию? Возможно, но и жизнеутверждающий запах ее слегка напряженного и все же мягкого тела, прижавшегося ко мне, и откровенная покорность теплого, жадного рта возбуждали мое желание. Вначале осторожно, а потом все больше отдаваясь жажде любопытства, я принялся мять ее и в самом деле очаровательные сисечки, которые скоро, да скоро… смогу кусать и рвать…
— Ты очень милая, — сказал я тихо.
Одновременно мы поняли, что сцена длилась достаточно долго, чтобы возникла уверенность, каким образом мы проведем ночь, и пошли обратно в дом, при этом я одной рукой нежно мял и гладил ее шейку. Мечта палача, эта шейка, — не смог не отметить я.
И все же, несмотря на мое страстное и мужественное выступление, Кристина, должно быть, еще несколько смущалась, потому что когда мы, закрыв двери в сад, вошли в гостиную, в комнате вновь возникла знакомая атмосфера застенчивости, хотя и не столь явно, как прежде.
— Что будешь пить? — спросила Кристина: кажется, больше из желания прервать неловкую паузу.
Она открыла дверцу бара, в котором обнаружился неплохой ассортимент. Сидя напротив, на большом диване, я смотрел на ее бедра и шею, которая время от времени обнажалась, когда при движении красивые и пышные волосы разделялись на два крыла. Настойчивые мысли о жестокой пытке, которой я мог подвергнуть ее беззащитное тело, все еще крутились в голове, но и разум подал признаки жизни: Кристина была не просто глупой шлюхой или секс-машиной: она могла «давать настоящее тепло», как я это возвышенно сформулировал, да-да.
— Светлого виски, если у тебя есть, — ответил я. — И побольше льда.
Где-то снаружи или наверху в доме вдруг прозвучали три или четыре глухих удара, будто кто-то хлопал дверью. Я испуганно выпрямился в кресле. Может, внезапно проснулся мстительный муж?
— Это на другой стороне, — сообщила Кристина. — Там стоит дом на продажу. Маклер показывает его клиентам и часто забывает закрыть балконные двери. Я позвоню ему завтра.
Тревожный, пугающий звук положил конец моим размышлениям и ночным мечтаниям, спустил меня с небес на землю. А на этой земле не стоило в развратных фантазиях или грезах представлять себе какую-нибудь трагическую любовь — лучше всего со мной в качестве объекта любви и Кристиной в роли невинной мученицы, героини трагедии — или некое событие космического масштаба. Нет, близится ночь, а я сижу в большом, пустом доме вместе с привлекательной молодой женщиной, которая явно ко мне неравнодушна. Все остальное я себе наколдовал, и мысли, от которых и вправду восстал мой жезл — мечты о власти, собственности, богатстве, унижении и жестокости — остаются на счету моего горячего воображения. Может, надо опять взяться за режиссуру и сыграть, например, такую сцену: потянуть Кристину на диван и обнажить с дикой страстью, чтобы трещали молнии и отскакивали пуговки?
— Я все-таки немного устал, — сообщил я, обхватив ладонями большой, широкий бокал с виски и побалтывая, так что позвякивал лед.
Кристина — тоже с бокалом, в котором был светло-желтый напиток (кажется, херес) — подошла и села рядом, сохранив между нами расстояние не шире ладони.
Космический рок? Нет. Однако то, что мы оказались здесь вместе, не подчинялось нашей воле, скорее — это была сила, которой мы не управляли. Я почувствовал, что настраиваюсь на сентиментальный лад.
— Я подумал… — начал я и умолк ненадолго. — Может, проведем эту ночь вместе?
— Хорошо, Герард, — просто ответила Кристина.
Вот видите, я считаю, что решил проблему вежливо и культурно, как светский мужчина, который многое повидал, но еще в состоянии объективно оценить уровень своих страстей; более того, я дал Кристине возможность сохранить лицо. А завтра посмотрим, что тут да как.
Но вдруг, после всех порывов сентиментальности и смирения, меня охватило чувство стыдливого сострадания. Я смотрел на Кристину и уже не задавался вопросом, что она за женщина; нет, я думал о том, что я за мужчина. «Жаль, — сказал я сам себе, — потому что ты действительно неплохая девочка. Ты думаешь, что привела в дом мужчину, а он просто педик: кот в мешке».

IV

Мы стали готовиться ко сну. Я предпочел бы без околичностей завалиться в кровать, но в таком большом, современно оборудованном доме, в такой роскоши и комфорте человек просто обязан принять перед сном ванну. Спальня и примыкающая к ней ванная находились на втором этаже в другой части дома. Улица словно вымерла, а всеобъемлющую тишину в доме не нарушали даже звуки наших шагов — повсюду лежали толстые ковры. Спальня была обставлена новой мебелью в стиле Людовика XV с очень широкой двуспальной кроватью. И все-таки: есть здесь — или был — мужчина? Несмотря на тщательные поиски, в ванной я не обнаружил никаких следов — ни принадлежностей для бритья, ни лосьона или чего-нибудь в этом роде, — указывающих на то, что мужчина тут мог проживать или гостить.
Была восхитительная знойная летняя ночь, и после ванны, ожидая Кристину, я лежал голый на левой стороне кровати. Кристина не торопилась, и мне стоило определенных усилий не уснуть. Я уже соскальзывал в сон, когда она появилась в тонкой и почти прозрачной ночной рубашке цвета морской волны.
— Золотце, сними это пальто, — приказал я мягко.
Кристина, подойдя к кровати, скинула с плеч одеяние и, полностью обнаженная, остановилась передо мной.
— А ты красива, — сказал я нежно, чуть ли не укоряя, — у тебя… все… в тебе есть что-то… — и я вдруг засомневался.
— Что? — с любопытством спросила Кристина.
Ну, ладно, к черту осторожность:
— В тебе есть что-то… Ты похожа на очень красивого мальчика.
Вот, фраза вылетела, и в ней была доля правды.
— Ты считаешь? — польщенно спросила Кристина. Мое замечание делало ее красоту еще более универсальной, вот в чем дело — и мои слова не вызвали у нее никаких подозрений.
— Давай, не тяни, мой милый звереныш, — сказал я мягко, но решительно. — Иди ко мне.
Она легла рядом, и я овладел ею.
Моей относительной неопытности и неизбалованности — недостатки, которые в любовной игре обычно видны по слишком поспешной смене действий — она, казалось, не замечала и, судя по упоению, в которое я ее привел, не считала себя ни в чем обделенной.
После соития я снова отправился под душ. Нет, нельзя сказать, что все прошло превосходно, хотя неизвестно, что об этом думает Кристина. Мне казалось, что она, скорее, покорена, нежели разочарована моей юношеской неумелостью: как иначе можно объяснить нарастающий поток нежности и любовные стоны?
Но пока довольно: я лег на другую половину кровати.
— Я бы всю ночь с тебя не слезал, — нагло заявил я, когда она, в свою очередь сходив под душ, вернулась из ванной — на этот раз голая. — Но ночь очень жаркая, да и поспать не мешало бы.
Да, она была красива, но я мог воспринимать ее красоту только с эстетической точки зрения и без всяких задних мыслей. Даже поцелуй перед сном показался мне данью вежливости.
Кристина выключила лампу над изголовьем кровати и, судя по всему, сразу уснула.
И хотя изначально я чувствовал себя уставшим, два похода в душ, возбуждение от совокупления и, может быть, предшествующая выпивка, — Кристина щедро плеснула виски, не обратив внимания на мою просьбу, — придали мне бодрости, и теперь я сомневался, что смогу заснуть быстро.
В комнате было очень темно: окна полностью закрывали тяжелые коричневые шторы, и это очень на меня давило. Я встал, пробрался к окну и, стараясь не шуметь, приоткрыл шторы. Внизу, в невероятно чистых лунных лучах виднелся сад, и отблески этого света падали теперь в комнату, освещая ее достаточно для того, чтобы различать все вокруг. Я вернулся в постель. Кристина лежала лицом ко мне, и я стал изучать ее, спящую, вблизи, стараясь, чтобы она не почувствовала моего дыхания. Что вообще произошло, и что я здесь делаю?
В мире случаются странные вещи. Я был другим, чем все, но и внутри этого «другого» я был совсем другим. Ведь несмотря на то, что наклонности направляют мою жажду любви и настоящую страсть только в сторону мальчиков или мужчин, я никогда не чувствовал к женщинам — как, к сожалению, многие из моих «эмоциональных собратьев» — презрения, ненависти или страха. Напротив: мне удавалось — как прежде, так и теперь, когда я пишу эти строки — выстроить с женщинами более открытые отношения, чем с мужчинами; в общем, с женщиной мне проще, чем с мужчиной, заговорить о вечных вопросах жизни; дружеские отношения с ними всегда глубже и долговременней; и я уверен, что женщины лучше понимают и больше ценят мои книги.
Я продолжал изучать лицо Кристины — она, видимо, уже крепко спала — будто оно заключало в себе ключ к разгадке. Ее рот с жадными, чувственными, пухлыми губами вполне мог сойти за мальчишеский; а также веки и ресницы; по поводу носа я несколько сомневался, и те же сомнения возникли, когда я изучал ее спящую шейку; а вот брови, подбородок, волосы на висках, возле ушей, да и сами уши, были, несомненно, женскими, а не мужскими или мальчишескими. Так что, как бы мила и красива она ни была, вероятности, что я действительно смогу ее возжелать или полюбить, не существует. Я чувствовал какую-то мучительную несправедливость в том, что, хочу этого или нет, но должен покориться и оставить ее на волю темной судьбы. Судьбы, да; или нет, другими словами: Бога. Значит, эта была божья несправедливость? То есть: эта несправедливость исходила напрямую и в согласии с Его собственной, божественной и свободной Волей? Грешно допускать подобные мысли, но и обойти их нет никакой возможности. А с возникновением этого вопроса все остальные теряют смысл: неважно, кто такая Кристина, была ли она владелицей, домоправительницей или дочкой богатых родителей, которые сейчас отдыхают в Вогезах; приплюсуйте к этому вопрос о том, был ли в игре какой-нибудь мужчина, кроме меня. Бог его знает, но я на самом деле не играл здесь роли мужчины: я был для нее, как уже сказано, котом в мешке. А кем я был по отношению к самому себе? Котом не в своей тарелке, если уж я не готов придать этому космический характер.
Да, ребятки, теперь пора бы и поспать… Восхитительная тишина, удобная кровать, но, несмотря на это, я не чувствовал отрадного томления, которое обычно предшествует здоровому сну. Что же не так? Слишком жарко? Откинув одеяло, я лежал теперь под одной простыней. Было не душно, нет, через открытую форточку с едва уловимым шелестом в комнату проникал ночной ветерок.
Роскошь, тишина, покой; никто от меня ничего не требует, ни в чем не обвиняет; на другой половине кровати лежит милая девочка; неизвестно, что там происходит у нее в голове, но не может быть, чтобы она задумала какую-нибудь пакость по отношению ко мне. Ее общественное положение оставалось для меня загадкой, и я не знал, кому принадлежит все это первосортное имущество, но разве я ответственен за свое незнание? Да уж, действительно, предмет для размышлений можно найти всегда… Разве я не могу чувствовать себя здесь свободно? Ведь я в безопасности?..
Безопасность… слово само выскочило… Откуда появилось это ощущение — Бог его знает — но я не чувствовал себя в безопасности… Что же не так, что не в порядке?..
Бом-бом, бом… бом… Я встрепенулся. Ах, да, это в том дурацком доме на другой стороне хлопает открытая балконная дверь… Я вздохнул. Спать надо, ребятки… А не лежать и сходить с ума…
Понемногу я погружался в сон. Я еще успел подумать, что не стоило бы спать на спине и надо повернуться на бок, но уже не мог пошевельнуться. Я, наконец, уснул.
Бом… бом… бом… бом… Где я?.. Дома? Нет… В каком-то здании… Что я здесь делаю?.. Поднимаюсь по лестнице… Да, кажется, это гостиница… Но что-то здесь неладно… А теперь я вышел в коридор, очень длинный коридор… Что это все-таки за стук?..
Я стоял в начале длинного коридора, конец которого терялся вдалеке; за спиной, будто следуя за мной по лестнице, раздавался монотонный стук, ритмичный, с одинаковыми промежутками, похожий на глубокий звук гонга… Звук поднимался, приближался ко мне… Куда мне деться?..
Собрав все свое мужество, я отважился оглянуться… На лестнице появилась фигура, от нее и исходил звук, этот стук… От ужаса я не мог пошевелиться. Фигура плыла по коридору в мою сторону, а стук внезапно прекратился. На расстоянии нескольких шагов фигура остановилась. И тут, задержав дыхание, я увидел, что в ней нет ничего ужасного: это был худющий, старый мужчина в приличном, черном как смоль костюме и элегантной белой рубашке… Управляющий отелем?.. Мужчина выудил из кармана пиджака что-то вроде палочки или трубочки, которую он, может быть, не специально, направил на меня… Я вдруг смотрел прямо в отверстие этой трубочки, как в… в дуло… в дуло чего?..
Нет, слава Богу, ложная тревога: это был не револьвер, а пустой конец ключа, просто-напросто большого старомодного ключа… Мужчина отвернулся, подошел к двери и вставил ключ в замок… да, только дверь была необычная, совсем не дверь гостиничного номера… Скорее — старого шкафа или изящного антикварного гардероба… Черная дверь четко выделялась на фоне светло-серой стены коридора, а на ней самой была прямоугольная панель, выступающая посередине и украшенная позолоченным орнаментом…
Мужчина повернул ключ и чуть приоткрыл дверь, почему-то наружу, а не внутрь, что все-таки довольно странно для отеля… И тут, придерживая дверь, он обернулся и посмотрел мне прямо в глаза… Мне захотелось кричать, но почему?.. Взгляд старика совсем не был угрожающим, — скорее, печальным и безнадежным, как и у каждого неудачника, подрабатывающего на старости лет в отеле… Нет, ничего страшного… Вот, он даже подмигнул мне… Но почему он теперь все время держит один глаз закрытым?..
Он открыл вялый, серый рот, и оттуда раздался звук: такого жуткого звука я в жизни не слышал… в то же время, нет… в то же время это был просто потухший, старческий голос… Он… Боже правый… он пел, но было ли это похоже… на пение?..

«Тирли-тирли-тири…
Кто у нас номер четыре?..»

И вот тогда я заорал… Я резко выпрямился, весь в поту, и в ужасе огляделся. Нет, слава Богу: я просто лежал в кровати, в спальне… Ничего страшного, я не один…
Неужели я кричал вслух? Сердце безумно билось в груди. Это был просто сон… Но как может сон, в котором, в сущности, ничего пугающего не случилось, превратиться в такой кошмар?.. Старик пропел что-то вроде песенки или считалочки, что-то в этом роде, вот и все…
Но настроение у меня было подавленное, хотя я лежал в постели и был в полной безопасности…
Кристина даже не пошевелилась и, кажется, спала сном праведницы. Ее-то нечего бояться? Нечего… или?.. Или — как ни абсурдна эта мысль — она каким-то образом связана с этим кошмаром?.. Да ладно… Может, притворяясь спящей, она навела на меня сон?.. Да, может быть, если она — ведьма или вампир… Все бывает, на свете чего только нет… Чего только нет… Нет, она не вампир, решил я, потому что клыки у нее самые обыкновенные и во время любовной игры она не впилась мне в горло, чтобы попить кровушки… Даже жаль, что она этого не сделала… Может, она ведьма?.. Почему бы и нет… Дьявол может прикинуться и милой девочкой… Ведьма… Да, но в этом случае… она бы… она должна… сознаться… я должен вырвать у нее признание под пытками, как положено… Она будет голой… Да, совсем голой, я подвешу ее за запястья, к прелестным ножкам привяжу тяжелый груз, чтобы… хлыстом… терзать ее так долго, хлестать… тоже… да, точно, и там тоже… по ее, по ее...
Я быстро перелег на другую половину кровати и стащил одеяло с обнаженного тела Кристины… Если она сейчас оттолкнет меня, откажет… это станет ее смертью… это будет доказательством того, что она лежит в магическом трансе, что она ведьма… тогда мои пальцы сомкнутся на ее шее…
Кристина отдалась мне, проснувшись или нет, но улыбаясь и, казалось, не без восторга…

V

Когда я проснулся, комната была залита светом. Другая половина кровати пустовала. Внизу в доме раздавались голоса. Я что, «проспал»? Слово не очень-то подходило к ситуации, потому что я сегодня никуда не собирался: «Утро субботы — забудь про заботы». Было без четверти девять. Кто разговаривал внизу? Представители законной власти, которые пришли арестовать меня или допросить, каким образом я оказался в постели с женщиной, не будучи на ней женат? Кто знает…
Я встал и бесшумно приоткрыл дверь в коридор.
— …и окна, пожалуйста. А наверху сегодня ничего делать не надо, — услышал я голос Кристины. — Спальню уберете в следующий раз.
Прекрасно: мое присутствие, стало быть, скрывали… От кого? От служанки, домоправительницы или работницы: в любом случае, от кого-то, выполняющего домашнюю работу… так или иначе, Кристина была хозяйкой…
Внизу зазвонил телефон. Кристина подняла трубку:
— Да, конечно, да, замечательно. В половину десятого… Ну, через час или чуть больше.
Неужели она доктор или дантист? Завести романчик с женщиной, которая одновременно будет твоим врачом, сможет осматривать и ощупывать тебя, совать свой носик в любое отверстие, — это, вообще-то, возбуждает: «Ты мне впрыснешь витаминчик Ц, а я тебе — белый витаминчик Г». И платить не надо: все по безналичному расчету. Мысли эти — о комфорте, удобстве, или, проще говоря, «благонадежности» и, прежде всего, о том, что все это не будет стоить мне ни копейки — приподняли, хоть и в скромных переделах, мою мужественность, утром обычно висящую тряпочкой. Но вот кто-то поднимается по лестнице: я, стараясь не шуметь, поспешил обратно в кроватку, лег, укрылся простыней и сделал вид, что только-только проснулся.
Кристина вошла, одетая в светло-голубое, длинное японское кимоно, расписанное серебряными драконами, грифонами или ликами богов и предсказателей. Ведь это просто сказка, нет? Знаете что? Я останусь здесь, помяните мои слова. В конце концов, мне нужно иметь возможность где-то спокойно писать, вот и все — а потом?..
— Привет, мой миленький, красивый, пушистый зайчик, — заявил я веселеньким, но в то же время еще сонливым голосом.
— Ты хорошо спал? — спросила она заботливо.
— Восхитительно, золотце. Я провел совершенно чудесную ночь. — Нет, надо осторожней…
— Хочешь позавтракать в постели? Я быстренько приготовлю.
Нет, что-то в этом было, хотите верьте, хотите нет: она ходила неглиже, в кимоно, но лицо и прическа были в полном порядке. И вообще, что за женщина: завтрак в постель…
— Больше всего я хотел бы тебя, золотце. Знаешь, я готов наброситься на тебя сию секунду…
Да, точно: я должен остаться тут, в этом доме, каким-то образом зацепиться здесь корнями… Если это на пользу дела, то я могу вести себя очень скромно, покорно подчиняясь, восхвалять ее, мою повелительницу, и лежать у ее ног, а между тем… Я быстренько накинул одеяло поверх простыни, чтобы прикрыть образовывающуюся «палатку».
— Кофе? Хорошо? И яичницу? Яичницу с ветчиной?
— Ты просто золото, но неужели я этого заслуживаю? Да, яичница с ветчиной, какая прелесть. Разве я стою того, чтобы так любить меня и нежить? Да, сделай побольше кофе. Крепкого, черного кофе. О, восхитительно.
Она ушла, улыбаясь и, кажется, витая в облаках… Невероятно…
Я вновь слегка задремал к тому времени, как она вернулась: с подносом, на котором стояла большая тарелка с яичницей, ветчиной и сухариками, большая чашка черного кофе и аккуратно свернутая салфетка, перехваченная серебряным кольцом. Нет, инициалов Г. Р. на кольце не было, и это единственное, чего не хватало для полноты картины…
— Есть еще, если что. И кофе много, — заверила она, — но в кухне, в духовке, чтобы не остывал.
— Что за роскошь. Ты меня балуешь, — каркал я, усаживаясь, чтобы она могла поставить поднос мне на колени: я поцеловал ее прямо в губы. — Меня редко баловали, знаешь ли. Мои родители умерли, когда я был совсем маленький. Моего единственного братика продали в рабство в Марокко, а меня отправили к старому дяде, который все время кашлял…
Совершенно мифологическая хренотень, но Кристина была явно тронута: что за чуткое сердечко, такое встречается только у женщин, не правда ли?..
— Давай ешь. Я скоро вернусь.
Я как раз закончил завтракать, когда она вошла и поставила рядом с кроватью мою дорожную сумку.
— Так, хватит валяться, — сказал я виновато, поставил поднос на пол, поднялся, стал вынимать из сумки чистую одежду и раскладывать ее на кровати.
— Рубашка… трусики… носочки… — приговаривал я как малолетний дебил. — Ах, ну что поделаешь, все, конечно, не очень приличное. Большей частью — обноски. Но зато все чистое, все, в этом я вас уверяю. Я всегда слежу за чистотой тела и вещей.
Кристина — в легко узнаваемой битве между любопытством и тактичностью — не удержалась и искоса взглянула на мои шмотки.
— У тебя действительно плохо с одеждой, Герард? — спросила она.
И тут же, чтобы я не истолковал это как намек на мое финансовое неблагополучие, добавила:
— Мужчинам трудно подобрать себе одежду… Посмотрим… — заключила она неопределенно.
Я пошел мыться.
— Тебе нужны рубашки? — крикнула Кристина, пока я вертелся в угловой душевой, как раз за дверью в ванной, — если, конечно, тебе подойдет размер… мне кажется, подойдет… Они лежат в шкафу, — добавила она, смягчая, насколько это возможно, унизительный характер предложения.
— Я никогда ни от чего не отказываюсь, — пробормотал я себе под нос, — если вдруг начнется война, не успеешь оглянуться, как без рубашек останешься.
И крикнул, перекрывая порыкивания душа:
— Очень мило с твоей стороны. Да, конечно, золотце. Но ты не должна раздавать все налево и направо.
Я слышал, как она открывала ящики комода. Вот и ладненько: начали с пары рубашек, а закончим яхтой, хоть я немного боюсь воды, но ведь об этом я рассказывать не буду…
Выходя из душа, я надел собственную чистую одежду, но Кристина уже разложила на кровати не сколько белых, идеально выглаженных рубашек. Они, скажем, были сделаны не на заказ в Париже у какого-нибудь знаменитого пидора, но все же невооруженным глазом было видно, что рубашки куплены в дорогом магазине, пошиты из тонкого, мягкого хлопка, украшенного переплетающимися полосками и орнаментом.
— Примерь-ка.
Я на всякий случай вытянул шею так, что она стала похожа на птичью, и втянул адамово яблоко, но даже без этих предосторожностей первая же рубашка сидела на мне как влитая. Но чьи это рубашки или чьи это были рубашки? Нет, дают — бери, а свой любопытный рот держи на замке…
А вот теперь я погрузился в размышления. Такие вещи дарят обычно в последний момент, на прощание… Если бы Кристина хотела, чтобы я остался и время от времени навещал ее норочку, то не стала бы дарить теперь эти рубашки, не правда ли?.. Кто знает, может, мне нашлось бы здесь теплое местечко, но не в том случае, если я буду приставать к ней с этим сейчас…
— Тебе очень идет, — сказала Кристина убежденно, — совершенно в твоем стиле.
У меня есть стиль? Ну, наверное, есть, иначе бы мне не дарили ношеные рубашки…
Я вновь задумался. Не то чтобы я чувствовал опасность, напряжение или давление, но все было совершенно чуждым: если я останусь здесь жить, если попытаюсь здесь творить, то это будет происходить в совершенно чужом мире, где мне даже словом не с кем будет перекинуться, неважно на какую тему… Но, подумалось мне, если я смогу выдержать подобное существование, то сразу попаду, как говорится, «на все готовенькое»: разве приличные граждане, которые встают вовремя и, как полагается, отправляются на работу, не предпочтительней нашего народца — психопатов, неудачников, бездельников и паразитов, которые называют себя людьми искусства и, затмевая свет моих глаз, не дают развиться той крохе таланта, что я получил от Бога… А она — Кристина — будет каждый день вытирать пыль с моего письменного стола или наймет кого-нибудь для этой работы, но никогда не поступит как мой собрат по перу Травка-Вязкая-Муравка — писатель, чьи книги полны любви к ближним, который может стибрить у меня несколько страниц рукописи или случайно перевернуть чернильницу на стопку бумаги, спешно обыскивая комнату, как только я выйду отлить… Она не поймет ни слова из того, что я напишу, но и не будет прикидываться, что понимает… Она — дитя природы, простое, нежное животное, как это называется: ничего кроме тепла и крови… Мамочка, моложе меня на десять лет, с которой можно даром… Я понятия не имел, чем занималась Кристина и как она зарабатывала на жизнь, но выглядело все заманчиво, просто прекрасно…
— О чем думаешь? — спросила Кристина нежно.
— О разных прелестях. Все прекрасно, — уверил я, широко улыбаясь и обнимая ее.
Может, я сочиняю, но мне показалось, что изящная девичья фигурка была напряжена, выдавая некоторую сдержанность или даже недоверие ко мне. Да, недоверие, которое здесь было, в общем-то, нелишним. Дитя природы, конечно, она-дитя природы и не страдает бессонницей, размышляя о влияниях молодого Бетховена на ранние скульптурные работы Данте, но она и не дура… Рано или поздно она поймет, что я за тип… потому что рано или поздно мой интерес к ее теплой, глубокой, но не широкой и украшенной светленькой вышивкой любовной дырочке ослабнет и тогда, да… Тогда мне не стоит, наверное, приводить домой мальчиков, вообще особ мужского пола, и пытаться затащить их в постель… Хотя, подумал я, хотя… Некоторые женщины и в таких случаях «все понимают» и даже поощряют; больше всего на свете им хочется заиметь пидора, который спит с другими мальчиками и мужчинами. Это «клиника», и причины такого поведения следует искать в раннем детстве, можете спросить у доктора Всепонимай, который ведет колонку вопросов и ответов в еженедельнике «Мыльный пузырь»… А Кристина? «Раннее детство» у нее наверняка не было неопытным, но она казалась мне все же слишком здоровой, чтобы подозревать ее в «клинике». Можно кое-что опробовать, но это требует определенного такта, терпения и выдержки: выбрать из ассортимента стыдливых красавчиков такого, который «в общем-то, совсем не такой» или думает, что он «не такой», привести его сюда и постараться устроить так, чтобы он почувствовал больший интерес к Кристине, а не ко мне… Да, точно: так и сделаем. — Мы пошли вниз, в гостиную. Снаружи, на лестнице, ведущей в сад, женщина неопределенного возраста мыла окна. Было как-то неспокойно, скоро должен был прийти тот, с кем Кристина разговаривала по телефону… Внутренний голос опять завел песенку, что надо быстрей уходить, если я хочу потом получить возможность вернуться. Уходить, всем видом показывая, что «ужасно хочется» вернуться как можно скорее, вот так нужно действовать…
— Ты, наверное, хочешь еще кофе?
Кристина повела меня в большую кухню — в ней был оборудован «современный» столовый уголок, а из окна, как и из гостиной, открывался вид на сад. Я задумчиво уставился на жемчужные соцветия иноземного любовного древа, под которым так внезапно пышным цветом зацвело наше романтическое счастье.
— Как повсюду тихо, какой простор, — заговорил я мечтательно, — а мне нужно обратно — работа и долг зовут меня — но именно здесь я мог бы работать, писать. Да, я просто так и скажу: я очень хотел бы вернуться сюда.
 Почему бы нет, Герард? — сказала Кристина. — Мне нужно ненадолго… пойдем со мной.
Из прихожей мы прошли в длинный коридор с множеством дверей и, в конце концов, вышли в парикмахерскую. Какая-то девушка или молодая женщина, возраст которой трудно было определить, потому что и лицо ее, и шея были покрыты толстым слоем крема для искусственного загара, занималась клиенткой — женщина средних лет сидела под колпаком с маской из чего-то белого, похожего на мел. Я подошел ближе и представился девушке.
— Адриенна.
Нет, девушка не была страшненькой, но и красивой ее назвать было трудно, она вряд ли могла соперничать с Кристиной в отношении флирта или любовных шансов. А Кристина включила колпак или обогреватель — что-то нужно было подогреть. По ее манере двигаться я и раньше предполагал, а теперь окончательно уверился в том, что она — хозяйка всего этого и, кажется, единственная владелица.
— А ты стрижешь только женщин? — спросил я.
— Ну, если сюда зайдет мужчина, а у меня есть время… Конечно, я постригу его, почему бы и нет?.. — ответила Кристина весело и деловито, меня это даже восхитило. — Но мужчины сюда редко заходят.
Я чуть не сказал, что это зависит от того, что за мужчины ходят мимо, но сдержался.
— Здесь таких больше, чем вы думаете, — зазвучало вдруг из-под колпака, хотя его никто не спрашивал: это заговорило покрытое мелом лицо женщины средних лет. — Больше, чем вы думаете.
Может, она имела в виду, что есть такой тип мужчин, которые для того, чтобы побороть в себе стыдливость, с удовольствием стригутся в дамском салоне среди всех этих баб, делают себе маникюр и красят ногти, — да что я говорю, даже хотят накраситься, наложить макияж. Представляете! Я, на самом деле, никогда не знал этого райского соблазна, который — в то время, когда все это происходило — описывали только в немецких пособиях, зато я всегда стремился к экономии: и кто при этом меня подстрижет, женщина или мужчина, мне все равно, лишь бы как можно дешевле, желательно бесплатно, и как можно короче, чтобы хоть два-три месяца не ходить в парикмахерскую. Может, у Кристины есть свободная минутка? Я отдавал себе отчет в том, что прошу ее не только из бережливости, тут и другие мотивы играют роль: например, женщина с меловым лицом наверняка посмотрит искоса, а у нас с Кристиной произойдет совсем иной телесный контакт, чем сегодня ночью-вероятно, она привыкнет ко мне и не сможет больше без меня жить. Мои размышления были основаны на собственном одностороннем опыте: я просто обожал играть волосами какого-нибудь мальчика или расчесывать его, для меня это было таинством зависимости и восхищения.
— А как ты считаешь, Кристина, мои волосы трудно уложить, а? Мне всегда так говорят, — заныл я.
Женщина с белой маской пришла в полубоевую готовность и, слегка повернув голову вместе с колпаком, держала меня под прицелом наполовину покрытых белыми пластырями глаз с набрякшими веками. Девушка с искусственным загаром что-то деятельно мыла в раковине.
— Трудно уложить?.. — я увидел, как Кристина скользнула по мне довольным взглядом: от макушки до затылка, а потом, явно оценивая, и по всей фигуре. Дать знать, нет, просто нагло втереть им — и женщине под колпаком, и старательной, осторожной, милой, но не рожденной для счастья или приключений подсобнице, — что у нас с ней интим цветет вовсю — этого Кристина не погнушается…
— А ты могла бы подстричь мужчину? — продолжал я ныть. — Меня, например?..
— Садись, Герард, — сказала Кристина, несколькими движениями подготавливая кресло и устраивая меня в нем.
Женщина под белой маской подавила испуганный вздох. Слишком загорелая парикмахерша метнула быстрый взгляд, но, видимо, уже смирившись с тем, что все интересное в жизни происходит без нее, опять принялась за работу.
Сидеть в кресле, полностью отдавшись рукам Кристины, ее профессиональным движениям — это повергло меня в мечтательное возбуждение. В безнравственных фотожурнальчиках, подрывающих семейные устои и природную стыдливость, которые тогда — но раньше вообще все было лучше, чем сейчас — конфисковывались полицией, самое неслыханное совершалось именно в таком кресле; при этом парикмахерша обычно обнажала промежность какого-нибудь не обладавшего должным воображением командировочного и удовлетворяла его образом, не поддающимся описанию. Да, я тоже чувствовал теперь удовлетворение, но не только при мысли о мерзких книжечках, — которые были чистым богохульством, потому что отрицали, что человек создан по Его образу и подобию — этому удовлетворению потворствовало сознание лживости моих действий. Я играл роль крутого мужика, который вдруг решил поиздеваться над дамочками в салоне, но это не было шуткой или игрой: позволять женщинам баловать себя как маленького мальчика: подстригать, ласкать, мыть и одевать; слушать сладкий, бесконечный женский щебет ни о чем, пить его, точно нектар, — вот была сокровенная правда моих страстей; втайне я также надеялся, что Кристина накрасит мне губы красивой красной помадой, изящно оттенит веки и уложит мои волосы в нежную причесочку с челочкой, хотя они для этого слишком кучерявые… Да, потом я опять войду в мужскую роль и отшлепаю ее, потому что она осмелилась сместить меня с трона и унизить мое мужское начало…
Что бы то ни было, но с этой горючей смесью пора заканчивать. И мысль, что я смогу осесть тут, в этом доме, и попытаться что-то хорошее из этого выжать, любовную историю, что-нибудь такое, или написать в здешнем саду «великое» стихотворение, пока Кристина готовит мне чай с печеньем, — все это бред, конечно. Мне нужно идти дальше, возвращаться в жестокую свою реальность и самому бороться за существование.
Но в то же время я ничего не мог поделать с тем, что от умелых ласк Кристины, сопровождающих мытье, и от того, как она пропускала пряди волос между пальцев, особенно когда притрагивалась к шее и ушам, мое дыхание учащалось.
— У тебя благословенные руки, — болтал я без умолку, — я совсем не удивился бы, если б оказалось, что ты можешь лечить прикосновением.
Кристина восхищенно засмеялась:
— А все это существует, знаешь, Герард?
Женщина в белой маске, которая сидела теперь через два кресла от нас и проходила в данный момент какую-то процедуру под руками помощницы, вновь вмешалась в наш диалог. Она говорила очень аккуратно, когда-то научилась читать и писать, но выступление, в котором она с завидной простотой свалила в одну кучу телепатию, предсказание будущего, гипноз и магию, было лишь очередным явным доказательством, что, по большому счету, человечество делится надвое: на тех, кто все отрицает, и тех, кто все проглатывает. Я оставил дамам продолжение дискуссии, Кристина начала рассказывать историю о письме и сне, в ходе которой она хотела что-то доказать, но не сумела.
— А какую ты хочешь прическу? — спросила она чуть позже.
Она стояла рядом, наклонившись ко мне.
— На твой вкус, золотце, — ответил я и быстро провел тыльной стороной ладони по ее груди.
Вообще-то, она могла бы дать мне сеанс массажа, подумалось мне, повсюду, включая massage de luxe. Да… так все-таки обосноваться здесь?.. Я уже совсем запутался.

VI

Управившись с моими волосами, Кристина всем сердцем отдалась работе. Помассировала мне лицо горячими полотенцами и уложила волосы, хоть и не с челочкой, но что-то детское в этом было: я стал похож на невинного британского бойскаута или молодого рекрута. Вполне возможно, что, работая, Кристина руководствовалась исключительно эстетическими критериями, оставляя без внимания особенности личности и характера клиента, но если, подстригая меня, она хотела отразить мою внутреннюю сущность, то чудесным образом преуспела, и только слепой не увидел бы этого в зеркале: я не мужчина, нет, я на всю жизнь останусь испуганным маленьким мальчиком, которому необходима опека. И сейчас это проявилось вновь, потому что я стоял у кресла, чувствуя себя в одной из ситуаций, выходу из которых не учат в школе: поборов собственную жадность, предложить ей деньги или нет? Или она воспримет это как полное отсутствие такта и оскорбление?
— Потрясающе. Просто великолепно, — сказал я, с восхищением оглядывая свое чуть оттененное и потому еще более красивое отражение, и осторожно продолжил: — Это же произведение искусства. Как тебя отблагодарить? Такое не купить ни за какие деньги.
— Ах, так я еще должна отдать тебе деньги, — вспомнила вдруг Кристина, — чуть не забыла.
Женщина в кресле вытянула шею, горя желанием получить разъяснение последней фразы, и даже парикмахерша, полностью исключенная из круга нашей сладкой тайны, оглянулась.
То, что Кристина вдруг вспомнила о деньгах, о том, что она, бухгалтер сообщества, должна расплатиться со мной, означало, по-моему, момент прощания:
— Ты не знаешь, во сколько уходит ближайший поезд? Мне бы добраться домой к вечеру.
Будто кто меня ждал…
Мы вернулись в дом, где Кристина сняла и повесила свое кимоно на вешалке в прихожей. Оказалось, она была не в изношенной домашней одежде или ночной рубашке, а в красивом, хорошо выглаженном светло-голубом костюме-двойке, под пиджаком — опрятная блузка кремового цвета. Нет уж, неряхой ее не назовешь, и если она когда-нибудь будет одевать меня в таком же духе, то я точно не зря стараюсь. Да: стать ее куклой, которую она будет раздевать и одевать, ее, ее… Испугавшись, я тут же выкинул из головы итальянское слово, готовое всплыть в памяти.
Выбрав нужный ключ из связки, которую она всюду носила с собой — еще одно доказательство, что именно она была хозяйкой, — Кристина открыла дверь расположенной в передней части дома маленькой продолговатой комнаты — наверное, бывшей гостевой или, если заглянуть еще дальше в прошлое, комнатой гувернантки. Теперь же ее явно использовали для обсуждения разных деловых проблем: тут стоял огромный шкаф с непрозрачными стеклянными дверцами; посреди комнаты — круглый стол с металлическими ножками, который окружали металлические же кресла, покрытые рубчатым плисом; круглая хрустальная пепельница и серебряная зажигалка «Queen Anne» на столе. Напротив открытого шкафа из металла, набитого конторскими папками, стояло металлическое или алюминиевое бюро-цилиндр, крышка которого была закрыта, а перед ним — кресло.
Настал момент оплаты по счетам, у меня даже появилось ощущение, что слова «оплата по счетам» я должен воспринимать в более широком смысле: теперь мы должны были подвести сумму вечера и ночи, проведенных вместе. И в то же время принять решение, увидимся ли мы когда-нибудь. Мысль о том, что она могла сейчас запросто отделаться от меня, какие бы доводы я ни приводил, задела мою мужскую гордость, и кровь ударила мне в голову. «Привести к себе домой бедного поэта, затащить его в постель, так, во временное пользование, для удовлетворения мимолетного желания, — думал я, — и все?..» Сыграть, что ли, безнадежного поклонника или ненасытное, грубое животное, зовущееся мужчиной? Я уже возбудился, да, частично из-за настойчивого самовнушения: мы были за закрытыми дверьми, в маленькой, безличной, отдаленной комнатке, и наглости у меня хватило бы. Схватить ее прямо сейчас… прижать к столу… тоненькую, плиссированную юбочку, ее… ну неважно… скажем, стянуть юбочку и «взять» ее, так это, кажется, называется?.. Интересно, заорет она, устроит сцену?.. Нет, наверное, нет, улица слишком близко… да и не так легко вывести ее из равновесия: она уже много повидала на своем веку… Сколько мужчин, сколько мальчиков перебывали, как я, в ее постели, ни за что, ни про что, будто это само собой разумеется?.. Если бы я хоть что-то знал о ней, но я не знал ничего, абсолютно ничего… Не знал ее прошлого, жизни, юности, казалось, даже фамилии у нее нет… Да, Ондердайк[4 - Onderdijk — буквально: «под насыпью» (нид.).] или что-то в этом роде, я слышал, как она говорила в трубку, да: валяться у насыпи, под кустами с мальчиками, с любым мужиком за просто так, душными летними вечерами, шлюха…
Ну что, «мотор» или нет?.. Я слишком долго колебался, Кристина уже подошла к бюро, повернула ключ, подняла крышку и вытащила темно-синюю резиновую панель, на которой лежали какие-то бумаги. В этот момент в прихожей зазвонил телефон. Кристина поспешно вышла, оставив дверь приоткрытой.
Я подошел к письменному столу. Все ящички и дверцы были аккуратно закрыты; на виду, кроме тех бумаг, ничего не лежало. Это были две четвертушки листа, исписанные чернилами, согнутые пополам, но слегка приоткрывшиеся. Рядом с ними лежал конверт, на котором сверху тем же почерком был выведен адрес: Госпоже К. Овердайк… Как мне показалось, почтовая марка была иностранная, но я не смог определить, откуда именно послано письмо. Я наклонился, расправил листочки и прислушался.
— В пятницу вечером… или в субботу утром, — услышал я голос Кристины, — если будет много народу… не знаю, когда освобожусь, сколько будет клиентов, я имею в виду в пятницу вечером… да…
…Я подсчитал, что — когда разговор закончится — у меня будет достаточно времени, чтобы принять непринужденную позу где-нибудь на безопасном расстоянии от стола.
Что же там, в письме?.. Дюссельдорф, 19 мая 19** Любимая Кристина, прочитал я. Я задрожал, но старался прислушиваться к тому, что происходило за дверью:
— Если ты, например, в пятницу вечером… Если мы договоримся, что ты еще ненадолго…
Я передвинул первую страничку чуть наверх, чтобы посмотреть, что стоит в конце. Подпись гласила:… твой любимый Герман. Какой идиот называет самого себя «любимым», но, может, он такой любовничек, мчится, закусив удила…
Я прислушался:
— …Да, я записываю… Золотце, я же могу найти…
Я хотел передвинуть верхнюю страничку еще дальше, чтобы прочитать предпоследние строки, которые, дыша любовной страстью, могли открыть мне все, но случайно переместил оба листка одновременно и увидел уголок фотографии. Кристина все еще говорила по телефону, и я решился их отодвинуть. Под письмом лежала фотокарточка с закругленными углами, казалось, отпечатанная на картоне… Интересно, в Нидерландах так фотографии не печатают… Но все эти размышления будто порывом ветра смело, когда я увидел изображение. Дрожь охватила мое тело. Могло ли… быть такое на свете?.. Мальчик или молодой мужчина, но что за мальчик… «Господи, помоги…» — прошептал я.
По тону Кристины я понял, что разговор приближается к концу. Я кинул последний взгляд на фотографию, расположил все примерно как было и бросился в одно из металлических кресел, спиной к письменному столу. Все мои мысли и желания по поводу Кристины выветрились из головы или, по крайней мере, я уже не придавал им такого значения. Этот мальчик… его лицо… то, как он был одет… все, все отпечаталось в моем сердце за эти несколько секунд, проведенные с ним вместе в темной комнатке; образ был выгравирован навечно… Как можно до такого додуматься, необъяснимо, но так оно и есть: эта фотография существовала всегда, она была вечной, как и сам мальчик… Только подумать… Этот мальчик — моя жизнь, или моя смерть, что по сути — одно…
Перед моим внутренним взором фотография увеличилась до размеров человека, фигура стала объемной и была неярко подсвечена… Черно-белое изображение, да, но я знал все цвета реальности.
Этот рот… волосы, спадающие на лоб… джинсовый костюм, куртка нараспашку, обычная белая рубашка, две пуговки сверху расстегнуты, пряжка ремня нависает над его еще невидимым, невинным пахом… «Ты… ты… — шептал я… — даже если ты станешь моей смертью…» Нет и еще раз нет: я не сошел с ума… Есть вещи…
Решено. Я увижу его вживую, даже если это будет один смертный или бессмертный миг, что ведь тоже одно… Даже если мне придется сутками ждать его на продуваемых насквозь вокзалах… сторожить в подъездах…
Нет ни адреса, ни имени, ни… Дурак, что ж я не посмотрел обратный адрес в письме, зубрил бы его теперь наизусть, или там ничего не было написано?.. Ну, тогда на конверте… дурак, да, дурак… Дюссельдорф и то, как мальчик выглядит — вот все, что я знаю… Искать его там… Это, конечно, не деревня, но я нашел бы, если бы действительно захотел… мне поможет Провидение или сама судьба поведет меня…
«Но ведь Кристина должна знать, где он живет», — придя я себя, подумал я вдруг. А это значило, что я смогу — нет, не сегодня и не завтра, но когда-нибудь — узнать его имя и адрес. Она вправе выгнать меня теперь, но я могу вернуться в любой день и час, попросить ее поговорить наедине и сказать:
— Слушай, быстро — его имя и адрес, давай, в темпе, это вопрос жизни и смерти… Нет, это не то, что ты думаешь, я ничего плохого этому мальчику не сделаю. Жизни и смерти, да… но не его жизни и смерти, а твоей, золотце, сама увидишь, если не дашь мне его адрес…
Она, конечно, подумает, что я ревную, куда там… Ревную? Кстати, да, но не тебя к нему, как ты думаешь… шлюха, ты и вправду так думаешь?.. Нет, не тебя…
Кристина закончила разговаривать и, войдя, сразу направилась к бюро. За спиной я слышал тихий шелест бумаги. Точно: она прятала письмо с конвертом… Неужели она подозревает, что я видел фотографию?.. Я ведь все сложил аккуратно, как было…
Кристина села за стол, выдвинула и закрыла ящик, а потом стала, бормоча, подсчитывать.
— Билеты за проезд… были включены в цену?.. Да… нет… Ладно, приплюсую… Поезд… Обед…
Она округлила подсчитанную сумму до приличного гонорара, и я, приподнявшись и наблюдая за ее работой, увидел, как она открыла шкатулку с деньгами, отсчитала нужное количество банкнот и положила их передо мной на край стола. Обычно меня очень возбуждает, когда мне дают деньги, да и самый их вид, но в этот раз, стоя рядом с ней, вдыхая нежный запах ее духов и глядя на склоненную шейку, я думал совсем о другом. Да, она все расскажет, по-хорошему или нет… Письма она от меня прячет, ага… «Если ты когда-нибудь причинишь этому мальчику боль, — думал я, — если ты когда-нибудь осмелишься его опечалить…» Мне пришла в голову мысль, что я уже боготворю этого мальчика с фотографии и хочу защитить, а если Кристина не подчинится ему в мгновение ока, я сам раздену ее и отдам ему, голую и беззащитную; я с испугом подумал, что почти люблю ее лишь за то, что он ее хочет… Это плохо?.. Стоя сзади, я обнял ее, положил ладони на сисечки и пару раз нежно куснул ее в шею.
— Мне бы так хотелось остаться с тобой, зайчонок, — прошептал я, — но я вернусь. Может, на следующих выходных? Хорошо, золотце?..
Меня возбуждал собственный умоляющий тон, показательная зависимость и подчинение… ради одной цели, ради главной цел и… святой цели… Во всей мировой истории не было еще такого упрямого и неистового поклонника, каким я стану для нее… Я приду обратно, сюда… о да…
— Ты знаешь, если очень нужно, я даже, наверное, смогу оставлять тебя в покое на пару часов подряд, — уверил я ее шаловливым тоном.
Я положил голову ей на плечо и осторожно водил губами по шее и подбородку.
— На выходных меня не будет в городе. Может быть, я уеду еще в пятницу вечером, — ответила она.
Я выпрямился, взял деньги со стола и положил их в карман.
— По существу, конечно, я получил слишком много денег за то, что рассказывал всякую ерунду, — сказал я, чтобы нарушить странную, необъяснимую тишину, возникшую между нами.
«Хотя, — подумал я, но не произнес вслух, так как боялся зайти слишком далеко, — после самого выступления мне пришлось поработать в поте лица».
— Я не знаю, — как-то беспомощно сказала Кристина.
Казалось, ей трудно выбрать между двумя возможностями хорошо провести время, которые не совмещались, или она жалела о том, что должна уехать в следующие выходные и думала, не перенести ли ради меня назначенную встречу. Хотела она меня удержать или просто боялась, что потеряет, если мы долго не увидимся, или же это плод моего высокомерного воображения? Или что-то еще?
И тут мне пришла, может, преждевременная и в любом случае безосновательная мысль: тот, кто звонил сейчас Кристине и кому она говорила «золотце», и «любимый Герман» из Дюссельдорфа — не один и тот же человек?., и тот, к кому она ехала на следующих выходных?.. Нет, с чего бы?.. Я, безо всяких причин, дал этой мысли набрать полный ход, так же, как и мечтам о мальчике с фотографии… Кто сказал, что это портрет автора письма?.. И связано ли письмо с фотографией? Вполне возможно, что она лежала в письменном столе, а потом случайно завалилась под письмо… Да, но на таких рассуждениях далеко не уедешь… И узнать больше будет непросто…
— Ты поедешь на машине? — глупый вопрос.
— Нет, на поезде, — отстранено пробормотала Кристина.
Она, наверное, раздумывает, как совместить оба удовольствия или, по меньшей мере, одного хочет получить, а другого при этом не упустить с крючка.
Интересно, сколько у нее любовников на данный момент?..
Мы вернулись в гостиную, где с недвусмысленным видом стоял мой скромный багаж, обогащенный дорогими, приличными рубашками, которые я так снисходительно принял.
И уже не в первый раз за свою жизнь я вдруг почувствовал прикосновение нереального, прикосновение пустоты. Мне показалось, что в этом доме ничего не изменится, если среди мебели не будет ни единой души. Здесь нет, например, ни одной книги, ни одной завалящей книжки — да, может быть, если бы я принялся исследовать помещение миллиметр за миллиметром, то за коробкой с настольной игрой нашел бы случайно завалившийся приключенческий или дамский романчик, но это самое большее, на что можно рассчитывать… И с Кристиной мы не обменялись ни одним словом, в буквальном смысле ни одним словом, которое хоть что-либо значило… Не думал, что такое бывает… Да и, — если забыть о вечном вопросе, существую ли я, — существует ли она? Или меня сейчас вдруг перекинет назад во времени и я окажусь в последнем поезде, по дороге домой после лекции для сообщества, а пребывание у Кристины («ночь на Венериной горе»)[5 - Из немецких преданий: если путник забредал в волшебное царство, на Венерину гору, то оставался там навсегда; а если ему и удавалось уйти оттуда, он с тех пор был сам не свой, тосковал и чувствовал, что должен вернуться туда или умереть.] окажется сном? И разве не смешны и не абсурдны все мои фантазии: что этот дом, Кристина, ее глупая переписка и смешная тайная личная жизнь, которую она, возможно, ведет, имеют какую-то решающую связь с моей судьбой, с моей жизнью? Нет, в эту пустоту мне возвращаться нельзя…
— Я хотела тебя кое о чем попросить… — начала Кристина. — но тебе совсем не обязательно это делать если не хочешь.
Что такое? Мне можно поехать с ней?
— Все, что пожелаешь, золотце, — с жаром ответил я.
— Тебе ведь нравится работать в тишине?
И тут она предложила мне нечто вовсе неожиданное и в некоторой степени унизительное, однако как ни парадоксально это звучит, идея хорошо подходила к мыслям о здешней пустоте: не мог бы я присмотреть за домом на выходные, пока ее не будет? Я мог бы приехать в пятницу после обеда и побыть с ней немного перед отъездом… И она оплатит проезд, если я не против… На улице в последнее время болтается много шпаны, часто случаются кражи со взломом… А у нее в парикмахерской — дорогая мебель и аппаратура да еще магазин бижутерии, там, конечно, есть сигнализация, но если кто-то заберется в дом изнутри, проникнуть туда легче легкого… Я мог бы включать и выключать то там, то здесь свет, будто в доме полно народу…
Да, это унизительно: неужели я хорош только для этого… Я засомневался и стал искать возможность вежливо отказать. Вариантов море, но мне вдруг пришло в голову, что невероятно важно ответить сейчас согласием… (Глупость, конечно, редкостная, вся эта ерунда — только потеря времени, но что здесь такого необычного? Кто так не попадался: увидеть что-нибудь, вроде бы заказать, потом все-таки передумать; и есть еще возможность отказаться, но не решаешься и всю жизнь мучаешься, проклинаешь, но не выбрасываешь эту вещь, потому что «она стоила таких денег»? Или прийти в магазин, где, стало быть, собирался купить именно такой вот коврик, какой лежит у тебя перед дверью, точно такой, «что я купил у вас в прошлую пятницу» — будто продавец помнит каждого покупателя в лицо — и купить, но все-таки немножко другой, дрожа от ярости и сожаления, потому что золотисто-коричневые коврики «больше не производят» и, да-да, попросить продавца упаковать этот идиотский полосатый коврик, который еще и обошелся дороже… Правду я пишу или нет? И я еще промолчу о жутко дорогом и, как выясняется позже, совершенно бесполезном коврике, который вы покупаете у человека, постучавшегося в дверь; он упрашивает вас «только никому не говорить», потому что продает вам по цене ниже дозволенной… Естественно, вы никому не расскажете: вы его свернете и спрячете, но какой-нибудь шутник наверняка найдет его и прокаркает весело: «А откуда у тебя эта дурацкая тряпка?» Разве не все люди — братья? Не знаю, но что касается того, о чем я сейчас пишу, все; я обнимаю вас и хотел бы утешить, братья и сестры, в единой печали… А вы не поехали бы присматривать за пустым домом Кристины?.. И не пытайтесь врать ни себе, ни мне…)

VII

Таким вот образом, ровно неделю спустя, примерно в то же время я вновь оказался в поезде, направляющемся в южно-нидерландский портовый городок В. (Справедливости ради обязан упомянуть, что Кристина предложила приехать за мной и отвезти на машине, но я отказался: если она только увидит конуру, в которой я живу…)
Кроме смены белья, я взял с собой ручку, бумагу и чернила в совершенно невероятном, но для меня обычном количестве: целую упаковку бумаги формата А4, охапку перьевых ручек, три подставки под них же, две маленькие бутылочки чернил вторую я взял на случай, если разобьется первая — и еще пол-литра в большой, чтобы наполнять опустевшие чернильницы.
От вокзала я пошел пешком — Кристина объясняла, как добраться к ней на автобусе, но я забыл номер и был слишком погружен в собственные мысли, чтобы у кого-нибудь спрашивать, а просто стоять и ждать на остановке у меня не хватило бы терпения, — к ее дому, время от времени уточняя у прохожих направление. Один из них, худенький, красивый, хорошо одетый мальчик лет восемнадцати, улыбнулся мне в ответ с чуть большим энтузиазмом, чем принято, и мне показалось, что он почувствовал к моей персоне определенный, может быть, даже особенный интерес. Как и в большинстве таких случаев, я засомневался и решил, что это игра воображения. Но провести с этим мальчиком день, выходные, даже годы в бесконечном счастье — разве не заманчивей скуки, которая меня ожидала? Почему я не поговорил с ним, не назначил встречу? Среди моих знакомых таких полно: они заигрывают с потрясающей и ужасающей меня легкостью, по дороге на свидание договариваясь о встрече со случайным прохожим и тратя на это кокетство не больше усилий, чем им требуется, чтобы нагнуться и завязать шнурок. Но несмотря на ненасытный — хорошо хоть не постоянный — любовный голод, с которым я влачился по жизни, мне такие штучки давались с огромным трудом: даже когда инициатива исходила от другого, я сомневался и не верил, что незначительный разговор — попросить прикурить, разменять денег для автомата по продаже сигарет, узнать дорогу к пляжу, вокзалу или музею, — мог иметь своей целью нечто иное, чем то, что в нем буквально упоминалось. И если я все-таки решался остановиться и заговорить с незнакомым мальчиком — когда наконец решался, — земля уходила у меня из-под ног, и я знал, что его насмешливый отказ станет моей смертью, что у меня остановится сердце. (Говорят, я — распутник и проповедую «свободную» любовь — будто таковая может существовать на самом деле, — но я всегда понимал, что сексуальное деяние грешно, если ты не готов предложить партнеру любовь и дружбу; впрочем, я уже неоднократно говорил об этом. Но это в сторону, и не ломать себе голову.)
Между тем, когда я оглянулся, мальчик исчез. Жалея о своих колебаниях и трусости, я быстро пошел обратно, стараясь не срываться на бег, чтобы не привлекать внимания, и зачем-то посматривая на часы. На первом же углу, где мальчик, скорее всего, свернул, я огляделся, но его уже не было; должно быть, свернул на одну из улочек, пересекающих эту — передо мной был утопавший в садах район, где жили чистоплотные трудяги, — или зашел в один из ближних домов, прошел через палисадник и садик в кухню, как раз вовремя, чтобы помочь маме помыть посуду… «Улица Жимолости» — прочитал я; почему название улицы показалось мне таким дурацким, объяснить не могу.
Я тихонько брел дальше, пытаясь привести мысли в порядок. Что-то не сходилось: во всей ситуации было нечто нелогичное и противоречивое. Я ушел от Кристины на прошлой неделе в субботу утром. Почему она не попросила остаться на выходные? Куда-то собиралась?.. Или… Она кого-то ждала?.. Начнем с этого. А теперь она попросила пожить у нее эти выходные, но не для того, чтобы провести время вместе, а чтобы присмотреть за всей этой собственностью, пока ее не будет… С ума можно сойти: неужели для того, чтобы присмотреть за домом, действительно нужно было зазывать из другого города?.. Разве соседи не могли помочь? Или какая-нибудь нерадивая ученица (или ученик), которой нужно пересдать экзамены, не была бы рада позаниматься в доме, где никто не мешает?.. Или… не было никого… может, у нее не было никого: ни хороших соседей, ни друзей, ни знакомых… или никто не решался отпустить к ней домой своего красивенького сыночка из пятого или шестого класса гимназии, опасаясь за его невинную юность… Не славилась ли Кристина в этом богобоязненном городе рыбаков и матросов своим «легкомыслием»?..
Когда я дошел до улицы, где жила Кристина, мне показалось, что округа не производит такого внушительного впечатления, как в прошлый раз, ночью. И большой дом, и оба магазина были далеко не так колоссальны. То, что чудилось введением в великую, трагическую авантюру с молодой богатой дамочкой, при ближайшем рассмотрении превратилось в бесконечную скуку в тоскливом жилом районе.
Кристина открыла дверь. Она была рада меня видеть, да, мне показалось, что она даже облегченно вздохнула. То, что я, деревенский невежа, обычно не улавливающий чувства людей за их внешним поведением, это просек, уже о чем-то говорит. Она обняла меня на удивление непринужденно и дружелюбно и провела через прихожую. Казалось, на лице ее можно прочитать: «Наконец-то ты здесь. Теперь все будет хорошо». Между нами «что-то» было? Судя по поведению Кристины, да…
Мы сели в гостиной. Кристина хорошо выглядела. Она была в розовом платье — цвет, который ей очень шел и не полнил, — прическа и лицо тщательно ухожены. Рядом с кимоно, на том же подлокотнике, висел ее плащ.
Пока она готовила мне выпивку, по жестам и тону я понял, что, прямо как в фильме, она готовилась к объяснению, признанию, может быть, даже сердечному излиянию. Во мне проснулось любопытство, но я утратил спокойствие: чувства — это, конечно, хорошо, лишь бы не дошло до каких-нибудь вещей, на которые не знаешь как реагировать.
Кристина протянула мне бокал виски и с рюмочкой хереса в руке села на подлокотник, а не в кресло:
— Я позвонила и сказала, что приеду только завтра, — сообщила она удивительно скромно, будто эти новости могли меня разочаровать. — Я, правда, очень устала. Не хочу весь вечер сидеть в поезде. Поеду завтра утром.
Я почувствовал облегчение.
— Так ты останешься сегодня ночью со мной, еще одну последнюю ночь, ты со мной, зайчонок? — проговорил я, опускаясь в кресло, на подлокотнике которого она сидела, и, чтобы не саботировать такой хороший кадр, притягивая ее к себе на колени.
Нет, мне не нужно разыгрывать из себя олицетворение похоти: слишком рано, необходимо держать серьезную ноту. Я взял ее руку, распрямил сжатую ладонь, поцеловал и стал гладить.
— Скажи мне честно — ты влюбилась?..
Откуда только слова взялись? Банальней фразы придумать, пожалуй, невозможно, но если кто-нибудь скажет, что это не вписывалось в сцену, которую мы играли, то я уж и не знаю.
Кристина вздохнула. Даже дубль не нужен, так и сэкономим.
С ума сойти: Кристина была ко мне явно, даже наверняка неравнодушна, и это давало определенную власть над ней. Она была моей собственностью, по крайней мере, этой ночью… А ночь, смею предположить, будет из тех, когда, как это называется, все срывают маски, да-да… «Все-таки хорошо, — подумал я, — что я не заигрывал с мальчиком с „Улицы Жимолости" и не договорился с ним, например, встретиться здесь часов в восемь вечера»…
Я поднес распрямленную ладонь Кристины к лицу:
— Заглянем в будущее, — пробормотал я, — ты правша или левша? Правша ведь?
Кристина кивнула.
— Огромная разница, — заявил я со знанием дела, — у левши нужно смотреть то, что заложено с рождения, на правой ладони, а развитие — на левой.
Я припомнил, что где-то об этом слышал. Кристина сидела тихо, как мышка.
— Очень интересная ладонь, — сказал я, водя указательным пальцем по какой-то линии, — ух ты, полна любви, это уж точно… Но не каждая из этих любовей была счастливой, это тоже видно сразу…
Описать ее характер я не мог, ведь я ничего о ней не знал…
— Нет, я слишком плохо в этом разбираюсь, — сказал я скромно.
Я хотел закончить дурацкую игру, но Кристине понравился мой фокус-покус:
— Нет, Герард, расскажи честно, что ты видишь.
Слава Богу, женщины не страдают повально отрицанием и скептицизмом, которому подвержены почти все мужчины. Так что можно и попробовать то, что я задумал. Даже если Кристина меня раскусит, что с того? Если она поймет, к чему я клоню, поймет, что если я заглядывал в ее письма, то это говорит только о безнадежной и небрезгливой ревности, и все останется в рамках приличий…
— Нет, я не умею профессионально гадать по руке, — уверил я снова и поднялся. — Если я что-нибудь вижу, то не по руке: у меня бывают видения. Иногда я вижу кое-какие вещи.
Кристина сгорала от любопытства. Чего я хотел: узнать некоторые детали, но не задавая прямых вопросов, на которые я мог получить уклончивые, отрицательные или лживые ответы.
Я сел на диван напротив нее:
— Постарайся полностью расслабиться. Попробуй не думать ни о чем — ни о чем специфическом.
Глаза Кристины загорелись, но все еще были полны недоверия и волнения: как же, в ее доме будет бесплатно выступать ясновидящий.
Я закрыл глаза.
— Я вижу… — начал я очень медленно и, так сказать, колеблясь, — вижу… вокзал… Большой вокзал… Да, большой вокзал… Сколько народу, такая толкотня… И так шумно… Это… нет, это не здесь, не в этой стране… Это заграничный вокзал… Там говорят на другом языке… Хотя некоторые слова можно понять… Вокзал… Название?.. Его все время закрывает облако дыма… Хоть умри: я ни хрена не вижу… Так, эта табличка опять исчезла… Нет… погоди-ка… Черные буквы… Я вижу только часть таблички… Первая буква… Она круглая?.. Нет, совсем не круглая… Это… это D, да, это D, D как в слове дьявол… D, D… следующая буква сверху открыта… V или U? Сверху открыта, а все равно над ней какие-то знаки, какие-то точечки…
Интересно, Кристина когда-нибудь обращала внимание на существование двух точек над некоторыми немецкими гласными: на умляут?.. Скорее всего, нет, подумалось мне…
— Нет, больше ничего не вижу, — закончил я.
Я открыл глаза и глубоко вздохнул. Кристина смотрела на меня, как зачарованная, и, казалось, это не я, а она только что была в трансе.
— Ну, что, тебе это о чем-нибудь говорит? — спросил я. — Нет, ничего не рассказывай… Я имею в виду: не давай пока подсказок… Я только хочу знать: это с чем-то связано или все это ерунда? — Или правда?..
— Можно сказать и так, — ответила Кристина хриплым, полным почтительного страха голосом.
— Больше ни о чем не спрашиваю, — продолжил я. — И ничего не рассказывай. Но если тебе интересно, то вот в чем суть: этот вокзал связан с одним человеком, правда?.. И, насколько мне известно, я им не являюсь, потому что никогда на том вокзале не был… Я хотел бы посмотреть… попытаться посмотреть… может, я смогу увидеть этого человека… Но мне нужно подержать в руках что-то принадлежавшее ему, я должен иметь перед собой: …связку ключей, локон, очки, старый кошелек, носовой платок, не имеет значения, что именно…
— А… — начала Кристина.
— Или… бумажку, на которой что-нибудь написано его почерком, неважно… — продолжил я. — Мне даже не нужно видеть его почерк, просто держать в руках…
— Письмо?.. — возбужденно предложила Кристина.
— Например… А у тебя есть?..
Кристина встала, пошла в прихожую, и я услышал, как она открывала дверь, ведущую в комнатку в передней части дома. Все, все превосходно складывалось в мозаику, но, несмотря на сладострастное покалывание — результат моего дешевого успеха, — я почувствовал, как бесполезен, бесцелен и лжив весь затеянный мною цирк.
Кристина вернулась.
— Нет, стой, где стоишь, — выкрикнул я, как только она зашла в комнату, — я не должен его видеть. Положи этот листок, или что там у тебя, куда-нибудь: между других листов бумаги или… Погоди, вот тут есть конверт…
На одном из маленьких столиков лежал большой коричневый конверт. Я протянул его:
— Держи это письмо — или что там у тебя — за спиной. Вот, положи в конверт так, чтобы я его не видел.
Кристина сделала все, как я сказал: одной рукой она держала письмо за спиной, а другой взяла конверт. Она отвернулась, а потом протянула мне конверт, положив в него то, что держала в руках.
И снова я сел напротив нее, снова закрыл глаза, беспокойными пальцами ощупывая конверт. Я прикинул, какого размера были лежащие в нем листки. Да, это должен быть тот самый конверт, что я видел на письменном столе в комнате, и, судя по толщине, оба листика — там. Из-за чуть заметного утолщения мне даже казалось, что, как и должно быть, марка на внутреннем конверте больше, чем нидерландские.
— Все зависит от того, получим ли мы раппорт, — сказал я мягко.
Я приоткрыл глаза. Кристина сидела прямо, не шевелясь, и пристально следила за мной. Слегка сжав коричневый конверт между большим и указательным пальцами, я несколько раз провел им туда-сюда… Нет, фотографии в нем не было… она припрятала ее — она настороже, эта проститутка… — Опять вокзал, — сказал я, словно извиняясь. — Эта бумага, эти строчки были отправлены оттуда, с вокзала… в другой стране… И это… мужчина. — Я не могу его разглядеть… Опять туман или дым… Но он двигается быстро, гибко, ловко… Он не стар, нет… еще молодой мужчина… моложе меня, я бы сказал, моложе, чем… — я вовремя заткнулся и открыл глаза. — У тебя нет фотографии? Нет, мне не нужно на нее смотреть: можешь всунуть в конверт… Но фотография не так абстрактна, как письмо, и тогда будет легче наладить контакт… Жаль, что у тебя нет фотографии…
— Есть, — пылко ответила Кристина и поднялась.
— Вот, положи ее сюда же, — сказал я, протягивая конверт, когда она выходила из комнаты.
Она быстро вернулась, потому что загорелась представлением и была под впечатлением, и… нет, она ничего, совершенно ничего не подозревала…
…Я продолжил сеанс. Сквозь два конверта я нащупал толстую каемку и, да, точно, круглые углы — эта фотография, наверняка, та самая фотография…
— Это точно фотография? — спросил я, так сказать, недоверчиво сверля ее взглядом. — А то некоторые, — продолжил я, улыбаясь, — дают что-нибудь другое, так, шутки ради… Но это ведь фотография?
Кристина уверенно, с достоинством кивнула. Я закрыл глаза.
— Да, теперь я вижу его, но не полностью… Он стоит за… — «столом», хотел я сказать, но мне показалось, что это рискованно, — за изгородью или стеной?.. Я хочу сказать, что не вижу его ног… Ты ведь не подсунула в конверт игральную карту, а?..
— Нет, правда, нет, Герард, — искренне уверила меня Кристина.
— Я вижу его где-то по пояс… Да, он молод… В нем что-то есть… Он многим очень нравится… Елки, он простодушный, но и такой очаровательный… и все же… и все же очень ребячливый… в душе еще совсем ребенок… — короче, мне пора было нанести главный удар. — Он любит носить простую одежду… И терпеть не может строгую, солидные костюмы…
— Ах… — выдохнула Кристина, в полном восхищении.
— И его… его имя… — запинался я дальше, — я постараюсь вызвать буквы…
С какой-то болезненной четкостью я видел перед собой его фотографию, и тут внезапно мне стало не по себе… что-то происходило, и я уже не играл, что-то происходило по-настоящему… Я задрожал… Его изображение начало растворяться в тумане цвета охры и перестало быть статическим образом, превратилось в ощутимую фигуру здесь, в комнате, это был фантом: он шевелил губами, неслышно… Боже правый!.. Я никогда не звал тебя, никогда… «Опасные игры», пискнул, угрожая, голос где-то в голове. Я дышал тяжело, сердце безумно билось. Через секунду он прикоснется ко мне… Помогите… Кристина тоже видела его или только я?.. Это был тот же мальчик, только одежда на нем была другая, удобная одежда, например, для поездки в поезде?.. Или эта одежда была как-то связана с морем?.. Он стоял на берегу или на краю пропасти?.. И рядом с ним, прямо посередине, будто перерезая его пополам, — нос корабля… Один глаз его был прикрыт… из-за солнца?.. Но откуда такой страх?.. Он чего-то хотел от меня… но это было… что-то невыносимо ужасное…
— Э-э… Чуть передохну… — я провел рукой по лицу. — Это стоит больших усилий, понимаешь, отбирает много энергии, — объяснил я.
Кристина, кажется, не заметила того, что произошло перед моим внутренним взором за последние несколько секунд.
— Но… Все верно?..
— Еще бы, — прямо ответила она.
— Мне кажется, я видел часть его имени, — сказал я, преуменьшая результаты моей экскурсии по ту сторону… но что это было, почему я решил, что поту?
Может, это звучит глупо, но мне не хотелось опять закрывать глаза… Случается и такое: люди вызывают кого-нибудь или что-нибудь из чистого духа соревнования, но ведь вызванный мог подчинить их себе?.. Ну, нет… Да, сказочки у камина, фильмы ужасов, ничего больше… И все же…
— Захватывает, — сказал я, пытаясь успокоиться и дышать ровно. — Наверное, не очень умно заниматься подобными вещами, если ты недостаточно силен и уравновешен…
— Я видела, что ты правда… ненадолго ушел… — уверила Кристина, глядя на меня с восхищением.
— Первая буква его имени должна быть Г, — решился я. — Но что с того? Уверяю тебя, любой шутник, любой шарлатан знает, с какой буквы начать, чтобы был шанс угадать… Мужское имя, которое начинается на Г?.. Ганс, Генк, Гендрик, Гельмут, Гедвиг, Галевайн, Герберт… Герберт… Герберт…
— …Герман, — коротко ответила Кристина.
— Его зовут… Герман?..
Кристина кивнула.
— Так, а теперь поди-ка сюда, — сказал я строго. — Иди-ка сюда, сядь рядом. Кто такой Герман? Рассказывай все, ничего не скрывая. Или только женщина, — да, это хорошо прозвучало, вовремя, — только женщина имеет право на ревность?..

VIII

Из-за того, что Кристина принимала меня за ясновидящего, она думала — так некоторые женщины, к примеру, думают, что тот, кто ремонтирует радио, наверняка может настроить гитару, — что я человек очень мудрый и прекрасен душой, что мне можно довериться полностью, и стала исповедоваться — ну да, как потом выяснилось, она рассказала только то, что посчитала нужным.
Я все еще хотел знать, почему и зачем я здесь, и решил по возможности только слушать, избегая вопросов, которые могли вызвать подозрение. Это требовало определенного терпения, потому что Кристина, в отличие от меня, не была «прирожденной рассказчицей». Способность «начинать с начала» у нее была развита весьма слабо: она говорила что-нибудь вроде «так вот, значит, когда Герман вышел из больницы…», не позаботившись уведомить меня о том, что он туда вообще попал; или заводила речь о некой «Хильде», которая до этого в повествовании не присутствовала, и рассказывала, что «сердце ее совсем не лежало к делу, которым они занимались», что она «никогда, ну, знаешь, никогда не выкладывалась полностью» — последнюю фразу Кристина явно где-то вычитала или кто-то вбил ей в голову, потому что это выходило за рамки ее обычного словаря; или же начинала вдруг рассказ о матери Хильды, которая своей дочери об этом «уже столько раз говорила», и так далее.
И все же жизнь Кристины проступала передо мной четче. Для начала: она не была богата, даже не «при деньгах», что меня очень разочаровало; хоть она может бесплатно меня подстригать, но бедную женщину я могу найти где угодно.
Она выучилась на парикмахера, получила диплом и работала по найму. Вышла замуж и уволилась из парикмахерской, но муж вскоре умер. Как и почему, об этом я так и не узнал, но «Йохан» — так звали мужа — «будто бы все еще жив. Странно, правда?» И так далее. Я, конечно, понятия не имел, кто научил Кристину таким образом выражать глубину своих чувств, может, она сама додумалась. (Должен заметить, что тогда я думал иначе; теперь же считаю, что неуклюжие фразы или стереотипы тоже могут быть признаком настоящих, глубоких переживаний.)
После смерти мужа Кристина опять пошла работать в парикмахерскую, потому что тот не оставил ни денег, ни другого наследства, кроме очень маленькой пенсии — жалкое подобие суммы, на которую можно было свести концы с концами. У них с подругой — с которой Кристина долгое время работала в одной парикмахерской — появился план: они решили открыть свое дело. Подругу звали, как уже упоминалось выше, Хильда. У ее родителей были деньги, и они помогли им с ипотекой и другими расходами, так что появилась возможность купить помещения и оборудовать их под собственную фирму. Прилегающий магазинчик бижутерии был идеей Хильды и не принес доходов. По словам Кристины, она сама была деловой женщиной, а Хильда — мечтательницей; хоть и не каждое слово было истинной правдой, но в основе своей мне это показалось достоверным. Под тяжестью начальных расходов, оказавшихся, по-видимому, непомерными, дело продвигалось плохо и окупалось с трудом, им не раз угрожало банкротство. Со временем интерес Хильды как к парикмахерской, так и к торговле бижутерией упал, и она сбыла магазинчик с рук — каким образом: отдала ли внаем или продала, вместе со зданием или нет, Кристина не рассказала — но и после этого дело не зацвело пышным цветом. Хильда совсем забросила работу и ушла; неизвестно, прихватила ли она при этом вложения, сделанные ее родителями, но с тех пор Кристина была единственной хозяйкой.
Я все еще считал ее дельной хорошенькой девочкой, но тот факт, что денег у нее не было вовсе, делал ее менее привлекательной в моих глазах. Гомосексуалист вообще не часто связывается с женщиной: куда ни шло, если она богата; вопрос, конечно, спорный, но, по-моему, тогда все «может быть гораздо проще». Богатый человек может позволить себе много путешествовать, «передвигаться», иметь просторное жилье; партнеры могут предоставить друг другу свободу действий и, например, принимать у себя любовника без того, чтобы акт неверности и разврата свершался на глазах у другого. Если бы такая женщина, например, занесла меня в список своих любовников и содержала, взамен требуя от меня регулярное выполнение мужских обязанностей, то я был бы совершенно не против, чтобы она содержала еще одного, тайного любовника; особенно если это не какой-нибудь мерзкий старикашка лет тридцати с лишним, а красивый, атлетически сложенный семнадцатилетний блондин только со школьной скамьи, которого я смог бы увлечь за собой в пропасть, то есть подвергнуть его воздействию своих грешных страстей, прижав к стенке так называемой ревностью, угрозами и шантажом. Я восторженно вздохнул и уплыл в мечты наяву, хотя попутно приходилось выслушивать Кристину. В ее рассказе пока не произошло ничего необычного или возбуждающего, но я ждал, балуя себя предвкушением нежного восторга: момента, когда она заговори о «моем» таинственном, невероятном, судьбоносном «Германе», которого я так ловко описал, руководствуясь только «медиумической» пальпацией фотографии сквозь запечатанный конверт.
Между ними «что-то было»? Да, несомненно. Мысль о том, что она — предмет его страстей и желаний, вновь делала ее заманчивой для меня, а также, как говорится, идеальной приманкой в ловушке любви. Я, в сущности, отставил в сторону скептицизм и разочарование по поводу финансовой несостоятельности Кристины. Только бы мне удалось узнать как можно больше о «Германе». Он ведь должен стать моей великой Трагической Любовью?.. Он, может, еще и немец?.. Те несколько слов, что я успел прочитать в письме из большого немецкого города Дюссельдорфа, были на нидерландском, но это еще ни о чем не говорит. Это был, играл я дальше с мечтой, немецкий мальчик, конечно же, обожаемый женщинами, но на самом деле он ищет кого-нибудь вроде меня, сам того не подозревая, и как только он, в свою очередь, увидит мою фотографию или же меня во плоти, то тут же влюбится по уши. О… немецкий мальчик!.. Французские мальчики ничего собой не представляют; среди нидерландских мне редко попадались такие, чтобы стоило тратить на них время; английский  мальчик мог — и это святая правда — стать утешением в долине слез; но некоторые немецкие мальчики… Если твоим возлюбленным другом становился немецкий мальчик определенного сорта со всем, что полагается в придачу — рабский, трусливый голосок и слезки, — то у тебя в кармане, считай, целый мир, и ничего больше не нужно, нет, даже врагов не нужно…
— Женщина, которая мучается одиночеством, выглядит непривлекательно, — кивнул я понимающе, но тут же добавил, поглаживая и разминая шейку Кристины, — но ты и не обязана быть одна. Такая женщина, как ты… Тебе приходится отбиваться от мужиков руками и ногами. Чтобы понять это, не обязательно быть ясновидящим.
Кристина вздохнула, польщено улыбнувшись.
— Я должен сказать, золотце, — продолжил я осторожно, — что мне вообще-то интересно, что у тебя там за… ну да, как это называется… мне интересны тайны твоего сердца, как это…
Я переждал мгновение, а потом решил забросить удочку:
— Он… это… у тебя какие-то проблемы с этим Германом? Ты не знаешь, чего хочешь от него… или нет?..
Это был, конечно, выстрел вслепую, но в наше безбожное, хоть и благополучное время, учитывая современные средства коммуникации, любая любовная история превращалась в утомительное занятие: «ведь вечно что-нибудь не так».
Кристина посмотрела на меня с удивлением. Стало быть, я опять сыграл ясновидящего, просто так и без дополнительной оплаты. Она уже приоткрыла рот, но, казалось, еще колеблется.
— Ты можешь рассказывать все, как есть, — подбодрил ее я, — мы ведь взрослые люди, правда?
«Так сказать», добавил я про себя.
Я надеялся, что между нами возникнет некая противоестественная, но и «возвышенная», доверительная связь: я буду играть роль благородного любовника, интересы которого заключаются только в счастье возлюбленной и ни в чем ином.
— Я не знаю, в чем дело, — прибавил я. — Ты ведь просто потрясающая, я не могу удержаться, чтобы не лапать тебя постоянно… но… в то же время мне и вправду жаль, что ты не приходишься мне сестричкой, очень красивой сексуальной сестричкой, которую я любил бы до безумия…
Вот так оно и было, и мне пришлось притормозить и дать слово Кристине: теперь-то я услышу все, что нужно, если она не оттолкнет меня сразу же после этих слов.
Я не ошибся. Кристина стала рассказывать, а я позаботился, чтобы атмосфера сохранялась интимная, но не слишком чувственная, и устроил все так: мы сидели на большом диване, я в углу, она рядом, но ей не приходилось смотреть на меня во время исповеди, в то время как я мог притянуть ее к себе и обнять, если страсти накалялись.
«Герман» уже несколько лет был ее поклонником. Еще до замужества он выражал свои симпатии, но, в конце концов, она вышла замуж не за него, а за другого, теперь уже умершего, мужчину. А до замужества между ними «что-то было»? И… может быть, даже после свадьбы, тайком?.. Нет, мне нужно быть осторожнее и не проболтаться невзначай о том, что разыгрывается в моем воспаленном ревистском воображении и от чего твердеет мой писюнчик. Я взял себя в руки и слушал, исполняя роль отца, брата или доктора, которому можно рассказать все, а вопросы задавал, в сущности, исключительно в форме краткого пересказа того, что Кристина только что поведала.
Герман ее хотел, она была ему нужна. Но что препятствовало? В его адрес еще не было сказано ни одного неблагосклонного слова, но в ее голосе сквозило сомнение и сдержанность. Какая она все же зануда. Но мне она все расскажет…
— А он хорошо зарабатывает, этот мальчик? Он ведь не бездельничает? — спросил я с налетом благонравия в голосе.
С мальчиками, которые знать не знали, что такое зарабатывать себе на хлеб, или с бродягами и всякого рода художниками, у меня редко что складывалось.
Нет, в этом плане все было в порядке: Герман прошел путь от подмастерья до независимого электрика и водопроводчика, он был владельцем довольно большой фирмы в Дюссельдорфе, которая вовсю процветала и постоянно расширялась. А в чем тогда проблема? Потому что проблема была, подумал я, и скорее всего, в самой любви. Он ее желал, давно хотел на ней жениться, он — трудяга с собственным, процветающим делом. И при взгляде на его фото можно просто упасть в обморок от восхищения: по крайней мере, я чуть не упал… Стало быть, если где-то скрывалась проблема, то в характере или сексуальном темпераменте, может, он не удовлетворял ее… как мужчина, в постели… Заодно я решил задарма помечтать дальше: не был ли он, наш Герман, «мой» Герман… может, как и я, «котом в мешке», да таким же «котом» в таком же «мешке»?.. Но тогда… кто знает… мы с Германом действительно созданы друг для друга, он и вправду — моя жизнь, моя судьба, и, когда я увидел его снимок, предчувствие меня не обмануло…
— Можно взглянуть на фотографию?
Мне даже не понадобилось уговаривать Кристину, она сразу же достала конверт.
— И на его почерк, — добавил я тут же.
Кристина, видимо, уже слепо мне доверяя и, несомненно надеясь услышать спасительный диагноз, протянула мне и фотографию, и письмо. Почерку него был твердый, хотя и несколько угловатый, но рука точно не тряслась. Просмотрев письмо, я положил его на столик рядом с диваном, чтобы не возникло подозрений, что я незаметно, не спросясь, хочу прочитать, и стал вновь рассматривать снимок. Боже, воззри же с неба: …что за мальчик, что за мужчина, что за неприрученный, страстный зверь…
— Я сказал бы, что в нем бурлит желание, — произнес я тоном ценителя, не исключающим, однако, заботливости по отношению к Кристине. — Он такой… такой?..
— Он… такой дикий, — призналась Кристина.
— Он… ведь не бьет тебя? — в моем голосе прорезалось беспокойство.
Я крепко обнял ее.
— Никто не имеет права бить тебя, золотце мое.
Я не хочу, чтобы кто-нибудь делал больно моему зайчонку.
Нет, никто не имел права бить ее, причинять ей боль, никто, кроме… него… Германа… «моего» Германа… Сердце молотом стучало у меня в груди.
Я поглаживал и ласкал Кристину всюду, где, казалось, он мог притронуться или ударить, мой милый немыслимый немецкий — потому что он немец — обожаемый дикий зверь…
Кристина заметила мое возбуждение.
— Мне… мне очень приятно, что ты так заботишься обо мне, — пролепетала она.
Она чувствовала ко мне безоговорочное доверие и теперь, казалось, не утаит даже самые интимные подробности того, что между ними происходит.
Он хочет, чтобы она закрыла парикмахерскую, вышла за него замуж и переехала в Дюссельдорф. Она расхваливала его на все лады, она знала его «о, так давно»… в общем, ничего, кроме положительных и любвеобильных отзывов, но я чувствовал, что мы приближаемся к настоящему предмету разговора, который еще был под замком ее мнительности и сдержанности. Как мне показалось, она не была влюблена — ей не хватало речевой виртуозности, чтобы выразить свои чувства в абстрактных терминах — и не была им покорена. Я, становясь постепенно все более нескромным, но, все еще скрывая лихорадочное любопытство под маской заботливости, спросил: как он ласкает ее, нежен ли он, нравится ли ей его тело и все, что они делают в постели…
— Ты сказала, он дикий? Необузданный мужчина — разве это не возбуждает?
Да, действительно необузданный, да, но с ним, с Германом, все случалось «на раз-два», как только они оказывались в постели, сообщила Кристина с сожалением.
— Да, конечно, — кивнул я понимающе, — мальчик просто сходит по тебе с ума.
И в этом вся проблема, в первом скором любовном залпе? Разве он не мог «потом еще раз» и «протянуть это дело»? Нет, он засыпал сразу же, после первого раза… Бедная, вожделеющая Кристина: я думал о том, что в давние времена дамы частенько посещали евнухов, поклонников мужской любви — которым, кстати, с женщинами требовалось приличное время для разгона, в течение которого они прокручивали в голове собственное кино, — те явно были полезны, что касается самого спаривания…
А он никогда не нежничал с ней по-другому… может, гладил руками… или лизал где-нибудь… там? Нет, он вообще довольно старомоден и не особенно сообразителен…
И при всем этом он мог быть невыносимо трудным человеком… когда напивался, например… Она его временами даже боялась… Он вообще-то хотел приехать на выходные сюда, а не ее приглашать к себе… Между прочим, он взял неделю отпуска вдобавок к этим выходным и собирался провести все это время с ней… Но он так часто и так много пил, а потом запросто вваливался в салон… Он производил очень плохое впечатление, Герард… Потому она устроила все так, чтобы поехать к нему… А там уже посмотрит, что делать дальше…
Она, стало быть, собралась ехать к нему, потому что не хотела, чтобы он был здесь… Хреново… Как я тогда с ним встречусь?
— Дай-ка мне фотографию.
Кристина протянула мне снимок. Я мог бы взять и сам, но решил, что подать фотографию должна она. Точно так же она отдаст мне и его самого, а не только изображение…
Нет, на фотографии я не видел и следа всех тех проблем, о которых рассказывала Кристина. Если хотите знать мое мнение, то это просто чемпион, главный приз в любовной лотерее… Нет, даже больше: сейчас вновь, так же сильно, как и в первый раз — когда я подглядывал за его изображением, лежащим на столике — меня охватило чувство неизбежности, уверенности, что этот мальчик был моей судьбой… как бы пафосно и романтично это ни звучало… что моя жизнь в его руках, не меньше… Я должен его увидеть, должен с ним встретиться… Но это возможно только при условии, что Кристина отдастся ему телом и душою… и привезет его сюда, да, если она… почему бы и нет… послезавтра привезет его сюда, возьмет его с собой, для меня… через нее к нему…
— Видишь что-нибудь? — спросила Кристина, видимо, надеясь на очередной оккультный подвиг.
— Я не удивился бы, если бы оказалось, что он… ревнует тебя… — осторожно произнес я.
Если так, сыграет ли это мне на руку или, скорее, напротив? Нужно ли будет скрывать нашу близость с Кристиной или как раз нет?..
Прежде чем я смог додумать эту мысль, вновь произошло нечто совершенно неконтролируемое, как в тот раз, когда я ощупывал конверт, во время комедии — так называемого транса. Из фотографии поднялся и встал перед моими глазами непрошеный, но и нерушимый образ, совсем другой, ни к чему не примыкающий и необъяснимый, зловещий и почти угрожающий: он стоял в полумраке, но тем четче выделялся в охряном сиянии; в той же позе, но иначе одет, он стоял на набережной, на самом краю берега и, будто перерезая его пополам, — нос корабля, и опять — прищурившись… Может, это были последствия того, о чем я так интенсивно, но бессознательно мечтал — уплыть с ним куда-нибудь, как в тех разговорах, которыми я задаром обольщал Кристину, когда она притормозила в ночной гавани?
— Ревнует… Ну, ты даешь, Герард, — сказала Кристина голосом, полным восхищения к моим способностям. — Да таких ревнивых я вообще не встречала!
Звук ее голоса испугал меня, я вздрогнул, и непонятный образ растворился.
Наша задушевная беседа постепенно превращалась в чудесный, нежный заговор. Я должен помочь ей, дать хороший совет, и все уладится… Пусть она не думает обо мне, пусть следует голосу сердца, да-да… Единственное, что от нее требуется, если она действительно хочет моей помощи, — устроить так, чтобы я мог увидеть этого мальчика, например, для того, чтобы «психометрически» подсчитать его «кривую счастья»… Она просто должна подарить ему те несколько дней, которые он так хотел провести у нее… В крайнем случае, пусть она привезет его послезавтра вечером, почему бы и нет?.. И у нас с ней ничего не было, совершенно ничего: вот как нужно будет сыграть… Я просто приехал сюда, чтобы насладиться тишиной, немного поработать, погулять по пустому пляжу, если повезет с погодой… И одновременно присмотреть за домом… Кристина стала слегка возбуждаться от всех этих планов…
Мы еще немного посидели, выпили, болтая при этом «без умолку». Время от времени, когда в салон заходил какой-нибудь поздний клиент, Кристина оставляла меня одного, но тут же возвращалась, как воркующий голубок в гнездышко. Она приготовила поесть, «ничего особенного», «никаких проблем», «просто перекусить»… Мы даже сходили в кино и посмотрели Dial М for Murder[6 - «В случае убийства набирайте М» (англ.).] Хичкока.
В промежутке между рекламным роликом и фильмом на Кристину снизошло лирическое настроение.
— С ума сойти, — сообщила она, — у меня такое впечатление, что мы знакомы с детства. Удивительно, правда?
Да уж…
В самые напряженные моменты фильма я ласкал ее, а она находила меня озорником и очаровашкой. Она осталась довольна вечером, хотя, мне показалось, упустила самую существенную деталь фильма. Но этот мужчина, муж — она сразу поняла, что он плохой… Нет, признался я сам себе, человек не может уследить за всем на свете… А Хичкок частенько играл как раз на каком-нибудь маленьком факте, как тот ключ, что не подходил к замку…
Мы с Кристиной стали Братиком и Сестричкой, но, несмотря на это, Братик был вовсе не прочь «заняться кое-чем» с Сестричкой… ради высокой цели, как вы понимаете…
В полумраке, в ленивой роскоши постели, лицо Кристины иногда казалось невыносимо похожим на лицо «моего» Германа, если бы тот чуть отрастил волосы, ведь они у него такие же светлые… И ее рот, да, посмотрите, рот тоже… И как она будет принадлежать ему, так он будет принадлежать мне, через нее… Я протолкнул, дрожа от вожделения, свою штуковину в любовную пещерку, которая приняла в себя и услужила его жалу, его клинку страсти… Да, от нее и через нее к нему… «От Марии к Иисусу…», подумал я в полном восхищении.
— В первую очередь думай о счастье, хорошо?.. — прошептал я в заячье ушко Кристины.
Она удовлетворенно улыбнулась. Разве не так? Она привезет его для меня… его… мою судьбу, мою жизнь, мою…
«Приди, Сладкая Смерть», мелькнули слова какого-то гимна у меня в голове перед тем, как я провалился в сон.

IX

Проснувшись на следующее утро, я сразу ощутил разницу по сравнению с прошлым визитом: как и неделю назад, вновь было субботнее утро, но в гораздо меньшей степени «беззаботное». Я чувствовал себя очень неуютно из-за тяжкого, почти удушающего осознания, как нереально и неестественно все происходящее вокруг. Мы с Кристиной сговорились, выстроили целый план, это можно назвать даже увлекательным, лукавым сговором или довольно извращенным замыслом, но, как ни крути, «что-то было не так»: какая женщина могла на такое пойти? Только та, которой один мужчина превосходно заменяет другого и так же мало значит, как его предшественник, размышлял я с необычной для меня самого критической проницательностью.
Кристина тоже явно была не в настроении потчевать меня свежим белым хлебушком, как на прошлой неделе. Я только что принял ванну и — весь из себя молодой бог — одевался, но не заметил никакого сладостного почтения к моему телу и всей моей личности.
Кристина сама сняла с кровати белье, сменила простыни, которые — на взгляд простого деревенского вьюноши — вовсе не нуждались в стирке. Я стоял полуодетый и смотрел, и никак не мог решить, должен ли я ей помочь, в то время как в голове вертелась навязчивая мысль — но я всегда и все, любую мысль довожу до крайности, — что я каждую минуту мог «получить по башке». Нет, я наверняка преувеличивал, но Кристина казалась очень напряженной и озабоченной. Может, торопилась: она еще успевала на экспресс до Дюссельдорфа, но времени оставалось немного.
И тут выяснилось, почему она сменила простыни на двуспальной кровати: я должен был провести предстоящую ночь не в большой спальне, а в маленькой комнатке в задней части дома рядом, на том же этаже — опрятной, длинной, узенькой комнатке с дверью на лестничный пролет и тем же видом на сад. Оказалось, что это даже не гостевая комната, а обычная спальня Кристины, когда она одна в доме: наверное, она чувствовала себя менее одиноко в простой, односпальной койке без пустующего места рядом, чем в огромных супружеских покоях с двуспальной кроватью. В той маленькой комнатке была раковина с туалетным столиком, у изголовья — тумбочка с мраморной столешницей, на которой стояла фотография в черной бархатной рамке: портрет мужчины в аккуратной рубашке, с аккуратно завязанным галстуком, безупречно зачесанными назад волосами и на редкость невыразительным овальным лицом. Ему могло быть 27 или 39 лет, он мог быть поверенным в делах торговой фирмы, привратником, работником музея, кондуктором в поезде или вторым заместителем директора в магазине, торгующем коврами: было в нем нечто абсолютно безличное, внешность его могла вызывать крайние чувства — или отталкивать, или сильно привлекать, потому что от него не исходило ничего индивидуального. Но кем бы он ни был, его, скорее, не было — об этом свидетельствовала чуть более широкая, чем обычно, черная бархатная окантовка. Это, наверное, тот самый «Йохан», о котором Кристина так нежно говорила, что ее до сих пор не оставляет чувство, «будто он еще здесь». Мне подумалось, что я не смогу спать в этой комнате и что «у меня не встанет» во время любовного соло, если за мной все время будет наблюдать эта глупая рожа с тумбочки: нет, я спрячу его в ящик… «Он-то мертв, а я еще нет и пока не собираюсь умирать», подумал я, не осознавая, впрочем, причины столь агрессивного отвращения к невинно почившему. Между тем я стоял и таращился на фотографию, изобразив почтение: сцепив руки за спиной и надев на лицо вытянутую, бессловесную, но полную сочувствия маску.
Ничего особенного в ситуации нет: Кристина вернется завтра с «Германом», и комната должна быть девственно чистой с нетронутой двуспальной кроватью, куда не ступала нога человека; здесь он сможет целую ночь тушить огонь своего дикого возбуждения о ее плоть, в ее содрогающемся, корчащемся от наслаждения теле, как знать… Я сам задрожал от наслаждения, представляя все это и смакуя, но в тоже время подумал, что я сволочь и подлец… Кто все это устроил?.. Нет, не великая, трагическая судьба обрушила это на их головы, а я, самая отсталая деревенщина в Западной Европе…
Я чуть не заржал в голос, но сдержался из уважения к снимку дорогого покойника. Кстати, чего не хватало на черной рамочке, так это небольшой окантовки сверху, окруженной пластиковыми фиалочками и гравировкой ДА, ТЫ УМЕР, НО НЕ ДЛЯ МЕНЯ. Пусть все подохнут, Кристина в первую очередь, и я тоже, но особенно этот невероятный «Герман», который кончал с Кристиной «на раз-два», но от которого я заводился, может, просто придумал сам себе, но заводился, идиот, так что позволил спрятать себя в комнатке, как прислугу, как какого-нибудь швейцара или лакея… Разве можно было опуститься до такого… Перерезать ему горло или надвое расколоть голову топором, да, вот что мне нужно сделать вместо того, чтобы завтра вечером, как это называется — да так и называется: лежать и дрочить, прислушиваясь к звукам, издаваемым двумя телами; дурацкие вскрики и всякие причмокивания… Пидор я или нет, какая разница, я ведь все еще могу вести себя как мужчина?..
— Приятная, душевная комнатка, — сказал я. — Кажется, я смогу здесь хорошо поработать. И стол достаточно большой. Можно пока переставить все эти баночки?
Да, конечно, но я могу работать в любом месте в доме, где только захочу…
Мы наскоро выпили кофе на кухне, съели несколько бутербродиков, и Кристина дала мне некоторые указания: записывать, кто звонил; никого не впускать; никому не отдавать деньги или товары; есть и пить, сколько влезет и чего душа пожелает — в кладовке всего предостаточно…
В гостиной Кристина прихватила еще пару вещей, и, наконец, она была готова: в руках изящная темно-коричневая кожаная дорожная сумка и очаровательный темно-красный чемоданчик.
На столике, на том же месте, где я оставил его прошлым вечером, лежало письмо Германа.
— Ах, спрячь это письмо, что там в нем — не мое дело. — Пояснил я тактично и небрежно добавил: — Но фотографию… я хотел бы спокойно… созерцать… — Кристина тут же впилась в меня глазами, и пришлось объясниться: — Может, я смогу увидеть вас через фотографию и… помочь тебе там… Если, конечно, я смогу до тебя дотянуться… во время транса… — поставил я под сомнение собственные способности.
Она собиралась поехать на вокзал на машине и оставить ее там на парковке. Бог его знает из каких извращенных побуждений, но я настоял, что поеду с ней и посажу ее на поезд. Обратно я и пешком дойду…
На вокзал мы чуть ли не мчались, потому что времени оставалось все меньше и меньше; по дороге через дамбу-неизбежный, обусловленный расположением городка объезд — вниз и вдоль порта и вновь наверх, в другую часть города, где находился вокзал. По спуску Кристина съезжала резко, но сумела вовремя остановить машину, хоть тормоза и завизжали.
— Очень опасный перекресток, — сообщила она, будто я какой-то дебил и сам ни за что не догадался бы.
— Да. Эта набережная — настоящая панорама для влюбленных, — я сделал вид, что неправильно ее понял, — Полна соблазнов ночью, только представь: море, лодки, мигающие маяки…
Для полноты картины я погладил бедро Кристины.
— Нет, я не о том, — ответила она весело, — машины здесь часто съезжают вниз слишком быстро.
Оставшиеся минут пять я скоротал у окна вагона, а потом поезд отъехал прочь вместе с Кристиной, двинулся навстречу судьбе, в неизвестность…
Было десять часов утра. Еще как минимум два полных дня и целую ночь я должен за каким-то хреном сидеть в совершенно неинтересном доме… Как я мог на такое решиться?.. И все же меня еще хватило на нежную болтовню с Кристиной у открытого окна купе и на заботливые фразы типа: «Будь осторожней зайчонок, хорошо? И если что-нибудь случится, сразу же звони, ладно?» Что касается меня, он, то есть Герман, мог съесть этого зайчика живьем, потом прийти linea rectum[7 - Через зад (лат.).] ко мне и признаться, упав в мои объятья… И что за ерунда: «позвони мне сразу»?.. Будто я что-то мог сделать… Да, может быть, беспроволочно, силой предвидения, «созерцая»…
На перроне я сел на лавочку, чтобы хорошенько поразмыслить, хотя и не лелеял надежды, что каким-то образом смогу выкарабкаться. Нет: все было не так. Я задумался: почему в моей жизни все выглядит так искусственно и надуманно, ведь в каком-нибудь рассказе, фильме или полицейском отчете это было бы вполне приемлемым? Любовным романом, например, трагическим или нет, неважно, это назвать нельзя. Я был с женщиной, которая совершенно меня не интересовала; более того, я не интересовал ее. Я отправил эту женщину к мужчине, который, скорее всего, от нее без ума и в которого я, кажется, трагическим и непоправимым образом влюбился по фотографии; и посоветовал этой женщине привезти его с собой обратно… И если возникнет какая-либо уверенность в том, что и этот мужчина, и я, что мы оба совершенно не заинтересованы в этой женщине, ни в одной женщине, а только друг в друге, я имею в виду, что я чувствую что-то к Герману, а Герман ко мне… Но он так ее обожает… Это ведь все вилами по воде?.. Какой из голливудских королей мог придумать такое и использовать как материал для фильма?.. Даже для непонятной, «экспериментальной» итальянской картины, показываемой на закрытом, культурном ночном просмотре лиги, ровно в полночь с аплодисментами после, — даже для такого основная идея была слишком уж запутанной…
На мой взгляд, одна из самых важных фигур в жизни — квадрат, по крайней мере, прямоугольник, то есть четыре угла. А в нашем случае кто находится по углам? В одном углу: Кристина. В другом: я. В третьем: Герман. Но кто или что — в четвертом? Никто и ничто… Вот видите, потому все не так… А в середине квадрата, по всей вероятности — Смерть, но она всегда посреди любого квадрата, в этом нет ничего особенного. Но что такое квадрат с одним пустым углом? Бред…
Я пошел обратно. Ключ от дома был у меня в кармане, если, конечно, он не окажется ключом от шкафа или угольного сарая…
Дорога казалась знакомой, даже не пришлось никого спрашивать. Погода была прекрасная, в такой день хорошо пройтись на пляж, туда идти всего полчаса, но у меня нет с собой ничего, чтобы постелить, ни полотенца, ни плавок, и нечего почитать.
Мне нужно пережить здесь целых два дня. Как — это уже отдельный вопрос, решение которого не представлялось сейчас возможным, хотя потом окажется, что дни эти пролетели в одну минуту.
Эй… это ведь Улица Жимолости… Любопытно, что до этого я даже не обращал внимания на таблички с названиями, а эту вдруг прочитал. Где-то поблизости я видел вчера мальчика, который ускользнул от меня, торопясь помочь маме с мытьем посуды. А не находится ли он прямо сейчас, в этот момент, в одном из ближних домов? И его улыбка, и его красивая наглая рожица выражали явный интерес ко мне. Разве не может случиться так, что он сидит в потемках в комнате, выходящей окнами в запущенный садик, и мечтает, думает обо мне, желает меня так же, как я его, а в этот миг нас разделяют всего несколько сотен, а, может, всего-то десяток метров?.. Так же, как, например, на толстой звезде, что по чьей-то воле светит прямо над моей головой в ночном бесконечном небе, может быть, живет «как раз такой мальчик», как я, и мы никогда не встретимся, даже с помощью современных средств передвижения и так далее?.. Разве не мог он быть здесь всего несколько минут назад, решив — из-за надежды, казавшейся ему самому глупой и бесполезной, — выйти на улицу только потому, что я мог случайно пройти мимо, «на всякий случай»?.. А вот если я миную эту улицу, не появится ли он из-за угла через минуту, как раз в тот момент, когда я сверну?
Все дома были одинаковые, с садиками; если он и жил где-то в округе, то находился сейчас в одном из двадцати-тридцати домов… Если он не вышел куда-нибудь: на пляж, например… Может, нужно было пойти туда прямо с вокзала? Но вполне возможно, что он и не живет здесь, а просто случайно проходил вчера, зашел к тете, чтобы починить розетку для стиральной машины.
Я поплелся дальше, обратно к дому Кристины, перед которым долго стоял, смотрел и думал: там произошло слишком много всего, к чему я не имел совершенно никакого отношения: радость и горе с почившим ныне Йоханом, который «все еще будто бы здесь»; ее борьба за существование на пару с «Хильдой» и без нее; и природный разврат, которому Кристина предавалась, может и не во время замужества, с-ну да-«моим» Германом… Да, правда, ключ подошел, и я проник в жилище, которое по контрасту с летней жарой казалось угрюмым гротом.
Сначала я еще раз осмотрел комнату, которая служила местом ночного отдыха и, возможно, могла быть использована как «студия» для создания мировых шедевров. Нет, здесь я не напишу ни строчки… Я взял безвременно ушедшего в черной бархатной окантовке и засунул в ящик тумбочки. На туалетном столике возле раковины стояли батареи бутылочек с одеколоном, мазей и «питательных» кремов для лица, которые меня, к какому бы «типу» мужчин я ни относился, не интересовали. Несколько широких полок над кроватью закрывала зеленая шторка. Я приподнял ее край: какие-то коробки, туфли, разная ерунда…
Я спустился в гостиную, перенес туда бумагу, чернила и ручки и попробовал придумать первую строку великого стихотворения. Несмотря на вдохновляющий вид из окна, ничего не выходило. Писать — разве не «куча работы», как спросила меня однажды та женщина, как ее звали, ну, теперь она все равно в богадельне… Вот уж точно; то же относится, кстати, и к самой жизни. Как там выразился поэт Х.Г.Х.[8 - Хан Г. Хукстра (Han G. Hoekstra, 1906–1988) — нидерландский поэт.] — который писал не такие уж чувствительные стихи, — когда он благодарил всех за поздравления по поводу своего столетнего юбилея или же восьмидесятипятилетия музицирования на поэтической лире, что-то в этом роде: «Это генеральная репетиция пьесы, но до премьеры дело так никогда и не доходит». Великолепно, даже если это не он придумал.
Я попросту сел на первый попавшийся стул, положил на колени прямоугольный кусок картона, который уже годами таскаю с собой, на него — лист бумаги, и обмакнул перо в чернильницу. Вот я, субботним утром — Нет, это ерунда… Но был ли у меня замысел, стоящий усилий доверить его бумаге? Происходило ли со мной что-то интересное и для других? Какое-то приключение, которое сможет увлечь читателя?.. Случалось ли в моей жизни то, что можно назвать приключением?
Да, между тем передо мной лежала фотография «моего» Германа. Я взял ее в руки и уставился на изображение. Как так случилось, невозможно объяснить, но, как и в первый раз, я увидел в нем все… саму жизнь… жизнь и смерть…
Если верить голосу разума, подобные мысли просто абсурдны… Попалась на глаза фотография, может, в газете или журнале, или просто увидел мальчика, который стоял на углу или проходил мимо, и тебя всего перевернуло изнутри — все это, на самом деле, не так уж необычно. Но привязывать к фотографии драму космических масштабов, пытаться выстроить все действия так, чтобы выудить встречу с изображенным на снимке человеком, добиваться его любой ценой — это клиника…
Что бы такое написать… О нем?.. О том, кого я никогда в жизни не видел и, скорее всего, не увижу? — Мне вдруг показалось совершенно невероятным, что я смогу когда-нибудь увидеть его наяву. Даже если и так, что с того?..
Взгляд Германа с фотографии, «моего» Германа, как я, дурачась, продолжал его про себя называть, мешал нормальному течению моих мыслей: по соседству с этим снимком я ни строчки не напишу…
Я отнес его наверх и положил на тумбочку; может, он утешит меня как-нибудь в похотливом одиночестве ночи…
Я посидел, или лучше сказать, повисел на своем стуле несколько минут, отказался от попыток работать и пошел на кухню — искать съестное. Желания отведать что-нибудь с пылу, с жару у меня не было, так что я съел несколько сырых сосисок, положив их между двумя кусками хлеба. Еда была почти безвкусной, удовольствия я не получил, хотя и желания съесть что-либо еще больше не было. Изо рта у меня, наверное, теперь несло падалью, так что я яростно почистил зубы и, следуя совету моего дантиста, соскреб налет с языка.
Утро шло к концу. Мне показалось, что в доме холодно, хотя термометр показывал нормальную комнатную температуру. Все, кто не вынужден сидеть дома, должны в такую великолепную погоду находиться на улице, на берегу моря или в поле. Только я… Может, тот мальчик с Улицы Жимолости за это время уже несколько раз — так сказать, дыша свежим воздухом, — прошел мимо того места, где мы виделись с ним те несколько минут. И, может, он пройдет там еще самый последний раз одновременно со мной, если я соберусь и выйду все-таки за дверь… Но тогда мне точно нужно набраться смелости и заговорить с ним…
Выпивки здесь было достаточно и ассортимент хороший. Разные сорта хереса, но это для дам… Всякие аперитивы для слюнтяев… Джин?.. Нет, это опасно… Тогда виски… Двойную порцию?.. Ну, скажем, маленькую двойную…
Жар бесшабашности, разлившийся по телу сразу же после возлияния, на несколько мгновений убедил меня, что это должна быть первая и последняя порция, хотя на самом деле было уже понятно: прежде чем день закатится своим естественным ходом, я, в состоянии пьяного ожесточения, буду мучиться угрызениями совести с последующей общей подавленностью, которая закончится паническим страхом одиночества…
Но теперь — на улицу… Что взять с собой? Какую-нибудь дерюжку для пляжа, на всякий случай? Только не огромное свернутое полотенце с плавками, спрятанными в нем, так я буду выглядеть полным кретином… Хорошо, пусть полотенце, но обернутое какой-нибудь авоськой… У меня, кстати, не было с собой плавок, вот глупо… Но на мне были трусики без ширинки, которые прилично выглядели, они вполне подойдут.
Я отправился в путь и только несколько минут спустя додумался, что нужно было взять с собой выпивку: в кафе за то же количество платишь раз в шесть больше, нет, бог его знает, во сколько раз больше, если учесть, что выпивка из бара Кристины не стоила мне ни копейки?
Когда я подошел к Улице Жимолости, хмель от порции двойного виски уже улетучился. Мальчика не было и следа… Я прошел целый ряд улочек, лежащих вокруг этого воображаемого магического, уже почти священного места встречи, но не нашел его, хотя, подхлестываемый алкогольными парами, с завидной смелостью останавливался возле каждого дома и быстро заглядывал внутрь. Нет, в такую чудесную погоду он наверняка не сидел дома, если только не лежал больной в постели, совсем горячечный от печали, что не смог меня найти…
Иногда прохожие бросали на меня задумчивые взгляды, справедливо, в общем-то, потому что во мне бушевал не существующий ни в одном другом человеке, о животных промолчу, все понимающий огонь… Если бы, кто-нибудь спросил, кого я ищу, я смог бы в точности его описать, будто он и сейчас стоит передо мной в тонком, серым в белую клетку свитерке с открытым воротом, а под ним — белая или светло-бежевая майка со стоячим воротничком; темно-синие матросские бархатные брюки обтягивают сильную, честную, мужскую, но совершенно невинную попку… И он был обут не в какие-нибудь кеды, сандали, или наглые заношенные лыжные ботинки, но в обычные, без украшений черные туфли — признак того, что мальчик он бедный, но очень аккуратный и приличный…
Может он на пляже? Я знал, что увижу там разных мальчиков, и это представляет явную опасность для моей больной, на волосок от того чтобы не разлететься в прах, души, но я все же пошел дальше через центр городка к пляжу.
Ах… вот и кинотеатр, где мы с Кристиной вчера вечером так беззаботно провели время. В половине четвертого сеансов еще не было, но в большом, открытом холле со стеклянными витринами, несколько человек изучали стенды с рецензиями и фотографиями, дабы составить представление о картине. В самом дальнем, темном, потому что искусственный свет ее не был включен, углу, я заметил юношескую фигурку. Боже ж ты мой, ведь это же… Нет, фигурой похож, но это не мальчик с Улицы Жимолости. Может, девочка, худенькая девочка в брюках, которые в ту пору, отбросив природный стыд, начали нагло носить девушки и женщины?.. Я заинтересовался, а тот факт, что молоденькая фигурка издалека напоминала разыскиваемого, но, вероятно, навеки упущенного мальчика, заставил биться мое сердце быстрей; все это, как всегда, означало что-то еще, кроме того, что это было именно то, что было, оно значило что-то еще…
Ленивым шагом, якобы рассматривая фотографии, я подошел поближе. Нет, это был мальчик, хотя для мальчика у него слишком уж ухоженные и, учитывая моду, слишком длинные, что даже смело, волнистые светло-русые волосы, которые очень красивой волной, без колтунов, спадали на плечи. Или все-таки девочка?..
По моим расчетам, ей или ему было лет девятнадцать, двадцать; только подойдя поближе, я увидел, что и фигурой он не сильно похож на мальчика с Улицы Жимолости. Да-да, это был мальчик, но особенного типа; он вызывал во мне одновременно и нежность, и грубость, и смешанную с презрением жажду обладания. Он был в тонкой шелковой, бежевой в серую полоску рубашке и темно-синих брюках — эта цветовая комбинация и объясняла ошибочное впечатление, и вполне понятно, что я на несколько секунд принял его за моего потерянного милашку. Брюки — явно не дешевый ширпотреб: напротив, еще дорогие в то время, первые так называемые брюки «с заниженной талией», ремень которых не опоясывал талию, а покоился на тазовых косточках, причем мужское достоинство и бедра были сильно обтянуты, а штанины от колен чуть суживались и опять немного расширялись книзу, спадая на хорошо начищенные черные лаковые туфли. Он — потому что это явно был мальчик — указательным пальцем правой руки водил по афише под стеклом, и я заметил, что он носит кольца. Я украдкой еще раз окинул взглядом его смутное отражение в пыльном стекле: красивое, худенькое личико, на лоб спадают непослушные локоны.
Я подошел и встал рядом. От него пахло духами. Может, он еще и накрашен? Освещение было слишком плохое, чтобы можно было сказать с уверенностью, но я видел, что кожа вокруг его маленького девичьего ушка, край щеки и шея — матовые, бархатные, как у школьника.
— Dial М for…[9 - Набирайте М… (англ.).] — пробормотал я довольно громко. Мальчик посмотрел на меня. Кто бы он ни был и как бы таких не называли, но он был красив: мечтательное лицо и большие, по-детски сияющие светло-голубые глаза.
— It’s quite a good film, — сказал я, якобы советуя. — It’s British. A British film.[10 - Неплохой фильм. Английский. Английский фильм (англ.).]
— О… что… что вы говорите… — растерянно ответил мальчик.
У него был высокий, но, несмотря на это, приятный голос.
— Извините, — исправил я мнимую ошибку, — я почему-то подумал: вот мальчик из Англии.
— Ты так подумал? Почему?
Он решил, что я достаточно молод, чтобы говорить мне «ты», и это уже был явный плюс. Да-да, как я и рассчитывал, он падок на комплименты, но я тут же почувствовал усталость: все пройдет легко и банально, по шаблону, который, скорее всего, заранее можно угадать.
— Нидерландские мальчики не решаются так красиво одеваться, — трезво ответил я, скорее, констатируя факт, чем объясняя.
Мальчик промолчал, но его смазливая мордашка выдала, что он чувствовал себя польщенным. Теперь ему наверняка хотелось бы услышать, что не только его одежда, но и он сам «безумно красив». Ну ничего, подождет: а то уж чересчур.
— А фильм интересный? Ты его уже видел?
— Да, очень интересный. Очень захватывающий.
Я с облегчением подумал, что следующий сеанс только через несколько часов. Если бы фильм начинался через несколько минут, мне пришлось бы нырнуть с мальчиком в волшебную башню грез, нащупывать и нашептывать в темноте и, самое большее, теребить друг другу «разную ерунду» под одеждой вместо того, чтобы без обиняков на мху, в дюнах или на скрипучей кровати в комнатке…
— Пойдем ко мне? — нагло спросил я, потому что мне совершенно не хотелось проводить осторожные предварительные маневры, хотя, для верности, я все же решил использовать один из приемчиков.
Мальчик сомневался. Я, видимо, казался ему — но любому своему впечатлению, даже имеющему основания, я не доверял полностью — интересным, но из-за моих авансов, остающихся всегда смесью лицемерного безразличия и страсти, ему трудно было создать обо мне четкое мнение: учитывая нарочито небрежный наряд — джинсы и рубашка цвета хаки, — кто я такой: просто прикольный мальчик — ну да, «мальчик»? — какой-нибудь придурок или переодетый вор-карманник? Чтобы успокоить его, я решил вести себя как можно более пошлым и неоригинальным образом.
— Мое первое впечатление, — начал я, но такой книжный язык мог перепугать нормального человека до смерти. — Нет, — пояснил я, — я увидел тебя и сразу подумал: вот мальчик из Англии. Только ступил на берег, — подумал я. Ну да, что еще я мог подумать? Что он не понимает язык, что он в чужом городе… Кто угодно может обвести его вокруг пальца… Ему могут втюхать стакан пива по двойной цене…
Мной — хоть я сам этого и не желал, но и не смог противиться овладела какая-то заботливая нежность при мысли о том, что простодушному молоденькому англичанину, который так далеко от мамы — например, морскому бойскауту с британским флажком на рюкзаке — могут причинить зло, обмануть, даже обокрасть, если я не возьму его под свою защиту. Мне пришлось сдерживаться, чтобы на глазах у меня не выступили слезы, и мое самоуверенное лицо не превратилось в хнычущую пидорскую рожу. — Вот я подумал: спрошу, не хочет ли он зайти ко мне в гости что-нибудь выпить.

Мальчик, как мне показалось, почувствовал себя гораздо спокойнее и, улыбнулся — неуверенно и осторожно, но все же облегченно. В любом случае, недоразумений могли быть еще тьма: он мог подумать, что я и вправду приличный мужик, без задних мыслей, простой самаритянин, солдатская матушка… И только из-за кружки пива, на халяву, не удовольствия для, а развлечения ради, тащиться на другой конец города ему, может быть, и не захочется…
— И еще я, конечно, подумал — закончил я — что за таким мальчиком, поклонники должны бегать толпами.
И я нахально ухмыльнулся. Вот так, яснее некуда, или он уловит смысл этого завуалированного комплимента?
Что бы вы думали, да, сработало, и теперь все должно пойти как по маслу, но, как и любой представитель человеческой расы, добившийся желаемого, сразу же вопрошает, доволен ли он тем, что получил, так и я задумался: что именно, кроме уверенности в неизбежности Смерти и, в лучшем случае, «неизвестности относительно решающего часа»,[11 - Г. Реве, «Ближе к Тебе».] я получил, и какой в этом смысл, если я стою на пороге бесконечной и непостижимой ночи?
Но он, стало быть, пошел со мной.
— Меня зовут Герард.
— Лауренс.
Это ведь сигареты дорогой марки? И, если я не ошибаюсь, так звали одного святого, мученика, которого поджарили вживую… Всё, значит, рассеялось в дым…
По дороге мне пришлось лезть из кожи вон, чтобы «Лауренс» не заскучал и не передумал вступать со мной в более тесный контакт. К счастью, он иногда тоже ронял несколько слов:
— Ты живешь здесь, в городе?
— Не постоянно. По работе мне часто приходится бывать в А.
— У тебя здесь комната?
— Нет, целый дом.
Только бы он не спросил, чем я занимаюсь… Я сменил тему разговора и сумел удержать его в русле ни к чему не обязывающих высказываний о фильме, фотографии из которого он так внимательно рассматривал. Я старался ограничиться общими словами и не углубляться в теорию драмы, не говоря о том, чтобы начать что-либо доказывать, короче: всячески избегал подозрений в наличии интеллекта.
— А там поют?
Поют ли в хичкоковском Dial М For Murder? Не обратил внимания, но, кажется, нет. «Лауренс» же «просто с ума сходил» по фильмам, в которых много поют.
Мы подошли к Улице Жимолости. Мной овладело странное чувство. Не то чтобы мне хотелось «обоих сразу»: да, конечно, учитывая мою нечеловеческую жадность — обычно я обозначаю ее эвфемизмом «большое сердце» да, разумеется, хотел бы «иметь все сразу», но совершенно не представлял себе, что делать, если встречу сейчас моего «одинокого», дрейфующего в море «безутешной печали» Мальчика, возжелавшего меня столь же лихорадочно и который так любит свою маму. Остановиться, отвести его в сторону и сказать:
— Да, знал бы заранее, что встречу тебя снова, я, конечно, не брал бы с собой этого надушенного гомика… Ты простишь меня?.. Он, разумеется, весь твой, если хочешь овладеть им: я для тебя —
Но — в этот раз к моему облегчению — его опять нигде не было видно. «Лауренс» безостановочно болтал о пении и музыке. Он пел в любительской оперетте… Ах, если бы я только мог заставить его петь и плясать в руках моего безымянного «Мальчика с Улицы Жимолости», под этим телом сильного всадника… Кстати, подходящее название для великого романа…
Мы зашли в дом Кристины, который явно произвел впечатление на Лауренса. Живу ли я здесь совсем один?.. Нет, вместе с сестрой, которая, впрочем, «ничего не имела против», но об этом позже…
А кто хозяин?.. Он не спросил так, напрямик, но прощупал границы дозволенного, осторожно обходя предмет обсуждения. Я отмахнулся от тривиальных материальных забот и хлопот:
— Вообще-то все это нужно продать…
— Продать? — взвизгнул Лауренс, от неожиданности повышая и без того тонкий голос.
— Все продать, — отсутствующе повторил я, будто размышляя над другими, гораздо более важными вещами. — Все продать, деньги отдать беднякам и пойти за Ним…
— …Пойти… что ты имеешь…
— Пойти за Ним. За Тем, кто рек: Я есмь Путь, Правда и Жизнь, — продолжил я трезвым тоном, будто речь шла о том, чтобы перевести деньги на сберегательный счет.
— Я его не знаю.
— Тот, кто знает Его, должен Его любить.
Мы немного выпили, и я начал ласкать его. Очарование в комбинации с презрением было для меня лучшим афродизиаком, но я и не презирал «Лауренса», он мне даже нравился. Без всяческих проволочек он пошел со мной наверх; в маленькой комнатке его внимание, в первую очередь, привлек туалетный столик, который, казалось, заставил его забыть о своих любовных обязанностях. Если бы я не раздел его и нежно, но настойчиво не отправил в постель, то он на остаток дня приклеился бы к столику с косметикой, и я не смог бы оттащить его оттуда. Пока он, кокетливо, но еще не блядовито, чуть заметно покачивал холмиками эфеба, склонив девичью, обрамленную локонами голову на руки, а ладони сложив под подбородком, ему на глаза, должно быть, попалась фотография Германа, лежащая на низкой тумбочке возле кровати.
— Это… твой друг?.. — спросил он, так сказать, осторожно и ненавязчиво, но, несомненно, наслаждаясь мыслью, что является причиной супружеской неверности.
— Да. Как он тебе? — Спросил я гордо, тем временем раздеваясь.
— Ты живешь с ним вместе?
Вот ведь любопытная Варвара, подумал я, и еще ему нравится, чтобы дело подкреплялось словом, я без этого тоже не могу обойтись; кстати, не всем это в удовольствие. Обычно во время любовного соития мальчик предпочитает спокойно курить, или прихлебывать из бокала, или слушать какую-нибудь «ужасно прикольную» пластинку с «потрясающими» композициями, но разговоры под запретом…
— Сейчас я все тебе расскажу, милый, — заверил я его. Лежа сверху, я вошел в него как можно медленней и без особой грубости, я не чувствовал к нему ни какого презрения, а скорее, настоящую нежность. Какое милое податливое тельце, какой у него волшебный и все же свежий запах… Если есть такой мальчик, то никаких девочек не нужно… И какая прелестная шевелюра, такая ухоженная и смотрится очень гармонично… Такие мальчика никогда не лысеют, а первые десять-пятнадцать лет и не стареют… Поживем увидим… А дома наверняка все время вытирают пыль и убирают, устраивают постирушки и готовят «просто обалденно»… В саду или на балконе сервируют чай на плетеном столике со скатертью в цветочек, закрепленной зажимами, чтобы ветер не сдул. Этот еще и поет хорошо… Да, придется, конечно, посещать каждое выступление его группы, но разве это-так уж тяжело?.. Интересно, чем он занимается, где работает? Дамским парикмахером? Нет, тогда он непременно сказал бы что-нибудь о парикмахерской по соседству. В том, что он так легко и без оговорок пошел со мной, я его не упрекал и не искал в этом какого-то блядства, наоборот, очень мило с его стороны…
— Тебе больно?
— Нет-нет.
— Ты что-то хотел знать, золотце? — я ненадолго перестал двигаться, чтобы приласкать его и поцеловать.
Я взял фотографию Германа и показал ему. «Лауренс» смотрел на него с восхищением и даже, кажется, возбуждался. Ну, это ему не помешает…
— А ему нравится… все, что ты делаешь?
Нет, в Лауренсе действительно было что-то от извращенного авантюриста, наслаждающегося запретными плодами. Ну да, ничто человеческое…
— Понимаешь, в чем дело, — сказал я, играя его волосами и вновь приостановив любовный процесс. — Мы с сестричкой — «брат и сестра», хотел сказать я, но это было бы изрядной глупостью, — мы близнецы. Мы всегда очень друг друга любили, с самого детства, всегда. И в постели, понимаешь, Лауренс?
Да, он понял, и его это возбудило, потому что он даже сладострастно метнулся своей дырочкой вверх.
— И мы договорились, — продолжил я, — что если у нее появится мальчик, то этот мальчик должен будет любить меня тоже; а если у меня будет друг, то он должен и ее… желать… И он… то есть, мой друг, — подчеркнул я, держа фотографию Германа прямо перед его лицом, — в то же время муж Кристины. Так зовут мою сестру. А он, Герман — его зовут Герман — ее муж, но к тому же он… моя жена…
Лауренс приоткрыл рот от такого сказочного сладострастия и гармонии, умещающихся в одном флаконе и под одной крышей. Я провел пальцем по этим приоткрытым, красивым, полным губам отчасти из нежности, отчасти из любопытства: я хотел знать, пользуется ли он помадой, потому что у меня возникли определенные планы в связи с одним ритуалом…
— Но если ты… с другим мальчиком?.. — снова спросил Лауренс.
Вот упрямец, ему наверняка нужно услышать, что наша возня — тайная и под запретом… Это ему даром не пройдет…
— Я всегда и обо всем рассказываю Герману, — сообщил я, — у нас нет друг от друга секретов. Да, он, конечно, иногда ревнует: он мужчина.
Неожиданно я несколько раз с бешеной силой двинулся во втором ротике Лауренса, чтобы наказать его за вопрос, прозвучавший из первого. Ему не было больно: он только блаженно вздохнул…
— Но если он найдет нас здесь вместе, то не будет злиться на меня, нет, — уверил я. — Ну да, он, может, решит отшлепать тебя… Но я думаю, что он просто сразу же… возьмет тебя…
Я не стал объясняться дальше, потому что боялся, что мой ревизм выходит далеко за пределы мировосприятия Лауренса. Отшлепал бы «мой» Герман «Лауренса»?.. Или «взял бы его сразу же»?.. Да, Герман положил бы Лауренса животом себе на колени, приспустив с него брючки, и потом… или он просто воткнул бы горящую сигарету «Лауренс», если оставаться ближе к корням, в лисью норочку Лауренса, пока я держал бы половинки его красивой попки широко открытыми?..
Я почувствовал, что оргазм на подходе.
— Целуй его! — задыхаясь, крикнул я. — Давай! Поцелуй его портрет!..
Лауренс повиновался, и чудо свершилось. Из соображений человечности я хотел еще слегка приласкать его мальчишеское достоинство, но в этом не было надобности, ему это было не принципиально… Ему интересно только сзади… Ну, мне же проще…
Он уже почти не интересовал меня больше, но все еще нравился мне, милый мальчик.
Чтобы высвободиться из него, мне пришлось встать на колени, при этом я задел плечом нижнюю полку настенного шкафчика, и оттуда, прямо на спину Лауренса, упало что-то тяжелое. Книга? Нет, синий, в твердом переплете годовой или юбилейный номер «Coiffure»,[12 - «Прическа» (фр.).] датированный 196*, изданный Объединением Парикмахеров…
— Все благое приходит свыше, — вяло заметил я.
Я выпрямился на дрожащем, пружинистом матрасе, чтобы положить это прелестное издание на место, и отодвинул зеленую шторку. Да, здесь должна была стоять эта идиотская штука, на самом верху… Шкафчик был довольно глубоким, и место на полке, где, скорее всего, прямо, стояла эта книга, было не совсем пустым: пространство позади занимала матово-черная коробка или ящик, на котором… Эге, а что это за трубочка?.. На черной коробке, круглым отверстием ко мне, лежал предмет, который я сперва принял за тонкую железную трубочку, и только взяв его в руки, понял, что это старомодный ключ, ключ от старого шкафа или рундука… Или же, нет: ощупав поверхность коробки, я обнаружил спереди отверстие, видимо, именно к этой замочной скважине должен подойти ключ… Что в этом сундучке: девичий дневник Кристины или альбомы с поэзией?.. Скоро узнаем… Кстати, ключ этот я где-то видел…
Где?.. В том фильме?.. Нет, в фильме был английский ключ… Тогда где?.. Ну, неважно…
Я разрешил Лауренсу пойти вместе со мной в ванную и принять душ. Я провел его через большую спальню, вид которой наполнил его небывалым восхищением. Какие просторы… Кто здесь спит?
— Два человека, не видишь, что ли? — сказал я строго, мне показалось, что слишком уж он, видимо, заинтересовался мелочным грехом супротив Святого Духа, втроем.
Да, если бы когда-нибудь так и случилось… Если Кристина не будет ныть и если Герман станет моим братом в любви, если, если, если… да тогда, тогда мы с Германом как-нибудь будем пытать. Лауренса на этой большой двухместной кровати, часами напролет, до вечера, не торопясь, может, целые выходные. Под душем я гладил мокрые, отзывчивые бедра Лауренса и действительно почувствовал, что опять возбуждаюсь… Но, скорее всего, я никогда с ним больше не встречусь, а из всех моих мечтаний в этой жизни вряд ли что-либо осуществится…
Неужели придется, провести остаток дня с Лауренсом? Невозможно придумать чем заняться, если только я не буду седлать его каждые полчаса, потому что говорить с ним… о чем?.. И все равно он — очень милый мальчик, настоящий мяконький, милый, нежный звереныш. Может, все-таки, такому как я, стоит жениться на таком вот Лауренсе… со всей его домовитостью?..
Но, к счастью, ему нужно было идти: вечером, сегодня вечером, их группа давала представление, да еще и в большом городе Р., в настоящем зале. После обеда им предстояло отрепетировать несколько трудных моментов, потом, перед началом спектакля, они поужинают вместе, прямо на сцене, куда им доставят еду, так здорово… правда, невероятно здорово…
Много ли гомику нужно?.. Но если народу нравится, что в этом плохого?.. Пусть бы все пидоры были как он, вместо того, чтобы строить из себя настоящих мужиков… Ну да, психиатрам тоже надо с чего-то кормиться…
Что они играют? «Веселую Вдову»… Да, на нидерландском…
На большом листе почтовой бумаги я записал свои координаты в большом городе А. Кто знает… Мое имя не произвело на него впечатления, но я никогда и не пел в микрофон…
Прощание в холле, который все еще был полон мечтами и удивительными играми разума, что зародились тут больше недели назад, причинило мне даже некоторую боль, будто я уже успел привязаться к этому блондинчику-принцу, созданному исключительно для любви, пения, музыки и красивой одежки…
Нет, в ответ я ни имени его, ни адреса не получил… Было ли это результатом небрежности, забывчивости, которая свойственна некоторым примитивным людям, уверенным, что если они что-то знают, то и другой наверняка тоже в курсе?.. Или его отпугнул наколдованный мной и с лихвой приправленный инцестом треугольник вкупе с приказанием поцеловать фотографию «моего» Германа?.. Не все настолько же испорченные, как я, это уж точно… «Лауренса» я больше никогда не увижу.

X

Если разобраться, то все вернулось на круги своя: все было, как несколько часов тому назад, будто вообще ничего и не произошло. Вновь я был один в пустом, покинутом доме, где, да-да, еще в течение полутора суток буду «предоставлен самому себе», чтобы «работать», но по преимуществу я буду сидеть и смотреть на улицу, что-нибудь потягивая. Так и вышло, в своей жизни я еще часто и долго буду пялиться в окно.
Или все-таки выйти на пляж, приняв еще чуток? И по дороге единственный раз, самый последний и самый безнадежный раз, прогуляться в округе Улицы Жимолости? Кстати, хоть и непонятно, почему, в имени этой улицы чувствовалось какое-то напряжение, мне обязательно нужно будет увековечить его, назвав так рассказ или стихотворение, пока кто-нибудь другой не украл его у меня с языка: Мальчик с Улицы Жимолости… Его, не себя самого, а его, и только его, которого я никогда больше не увижу и не встречу, нужно обессмертить и «восславить в вечной песне»…[13 - «Восславить в вечной песне красоту», стихотворение Германа Гортера.]
Ну что, выйти все-таки опять на улицу? Или нет?.. В любом случае, я принял «последнюю» двойную порцию виски и вновь погрузился в размышления. Я был эдаким искателем, как это обычно называют… Но, если призадуматься, что здесь можно найти?.. Я постоянно искал подоплеку там, где ее не было вовсе, там, где вообще ничего нельзя найти… Что искал я, например, здесь? Здесь, в этом доме, неужели я вправду думал, что… Нет, в этом доме я наверняка никогда ничего не найду… Ах, да: в комнате наверху, на полке, за прелестным руководством для парикмахеров еще стояла та коробка… Почему она была спрятана?.. Нет, там наверняка не было ничего особенного, кроме сколь «игривых», столь и никчемных украшений из железа и стекла, которые в поисках «современного творчества» купила эта, как ее, подруга и временный компаньон Кристины — Хильда… Или, может, там деньги?.. Да ладно… Ага, может, немецкие марки, обесцененные инфляцией…
Почему меня это так заинтересовало? Ну, да, все же посмотрю одним глазком… Я поплелся наверх.
Комнатка еще была наполнена «восхитительным» душком беззаботно чирикающего блондинистого любовничка-звереныша Лауренса, которого я больше никогда не буду держать в своих страждущих, безмерно жаждущих, одиноких, страждущих и так далее, руках, и которого я никогда не увижу… Ships That Pass In The Night…[14 - «Корабли, уходящие в ночь»: цитата из стихотворения Г. У. Лонгфелло.] От этого роскошного клише, пришедшего на ум благодаря алкоголю, мои глаза увлажнились.
Зачем я же пришел наверх?.. Ах, да, коробка…
Я снял с полки праздничный выпуск парикмахерской радости, который стоял прямо перед коробкой, вытащил ее вместе с ключом и поставил на кровать… Да, этот ключи… у меня связаны с ним какие-то — нет странно, но неприятные — воспоминания… Да и с коробкой… с коробкой тоже… Я, кажется, видел ее раньше, но где? Я ведь раньше никогда не был в той комнатке и никогда не видел этот шкафчик…
В длину коробка была в два раза больше, чем в ширину, и сверху очень походила на гроб (но это всего лишь игра-воображения, моих вечно безрадостных мыслей), как его изображали на средневековых гравюрах: четыре стенки расширяются книзу, а над ними плоская крышка, которая, в сущности, меньше, чем дно.
Она была сделана, думается, три четверти века назад, из дерева покрашенного тусклой черной краской. Края крышки были украшены изящным орнаментом из позолоты, которая почти не выцвела. Ho… я ведь уже где-то видел эту коробку?
— Бум!
Я застыл от ужаса. Где-то сильно хлопнула дверь, и прозвучал слабый, но отчетливый удар. Кто это?..
A, черт возьми: это та дурацкая балконная дверь в пустом доме на другой стороне улицы, — видимо, ее все еще нет закрыли. С тех пор как я приехал, погода, была тихая, но сейчас, наверное, опять поднялся ветер. Действительно: солнце еще светило, но небо затягивали тучи.
Я перевел дыхание. Нет, негоже шарить в чужом доме… Но честное слово: я не собирался ничего тырить. Тогда что же я искал? В любом случае эту коробку нужное наконец —
Но ведь это? Я вновь застыл. Постепенно во мне поднималось воспоминание. Мне почудилось нечто очень неприятное, некое предвестие несчастья, даже угроза… Да, я вспомнил… Это был… если я, по крайней мере, не свожу сам себя с ума или не сплю наяву… Этот ключ… разве не его держал тот человек из отеля, серьезный худой мужчина из моего сна в первую ночь, проведенную в этом доме; он держал его в руках и направлял на меня… да, круглым отверстием ко мне, так что казалось: это ствол пистолета?.. Разве нет?.. И… этот гробик… его крышка… это ведь в точности миниатюра той двери во сне, которую старик приоткрыл: дверь той комнаты… в темном коридоре?..
Нет, ребята, спокойно… не притягивать ничего за уши, как последняя истеричка… Я попытался отмахнуться от воспоминания или сделать его как можно более неопределенным, убеждая себя, например, что мне никогда не снились ни ключ, ни эта крышка гроба, что я все это выдумал задним числом, подхлестываемый собственным же полубезумным и помутившимся от алкоголя рассудком… Да, может, так оно и было…
Но, в любом случае, судя по весу коробки, она не пустая… Там что-то лежало… Открыть ее здесь?.. Нет, не в этой маленькой, тесной конурке, которая сама по себе напоминает гроб… Нет, внизу…
Я взял гробик под мышку и отнес вниз, поставил его на большой стол в гостиной и потом, сам не знаю почему, опасливо огляделся. Да что опять такое? Ведь в доме никого, кроме меня, нет? Двери и окна закрыты? Что это за мания преследования, от которой мое сердце бешено стучит, будто я воришка?..
Я опустошил бокал и тут же одним глотком употребил еще одну «маленькую». Потом сел за большой стол, дрожащей рукой повернул ключ в замке и открыл шкатулку. Ан нет, ни денег, ни «игривых» драгоценностей… Ничего, кроме бумаг, всякая деловая ерунда… Почему же нужно прятать это в тайнике, в гробике?..
Я сначала стал рыться в бумагах, но потом мне пришла в голову простая мысль: вытащить из гробика все содержимое. Я взял в руки всю стопку, отодвинул пустой гробик и начал, словно чиновник в бюро, прорабатывать эту кипу бумаг. Гарантийные свидетельства… разрешение на основание небольшой фирмы и его продление… диплом… призовая грамота от профсоюза… руководства по эксплуатации центрального отопления… нагревателя… пачка счетов от штукатуров, водопроводчиков, электриков… инструкции по использованию разных электрических аппаратов… И все это в такой красивой коробке…
Пачка бумаги постепенно таяла. Почему Кристина, в то время как в комнате внизу у нее было что-то вроде конторки, положила эту безличную ерунду в такую внушительную старинную коробку и поставила чуть ли не в тайник, все еще оставалось загадкой.
Нет, ничего интересного… Есть еще три больших коричневых официальных конверта, в которых наверняка лежат счета и расценки каких-нибудь поставщиков. Я, скучая, взял вначале самый меньший из них и вытряхнул содержимое на стол. Нет, не счета…: листки блокнотика, исписанные чернилами… Неужели Кристина в бытность свою маленькой девочкой пробовала заняться поэзией, пыталась написать великое стихотворение о цветочках и певчих птичках?.. О-ля-ля: вместе с исписанными листками на стол выпало несколько открыток и фотографий… Ну-ка, посмотрим…
Исписанные листочки, а также открытки — сельские пейзажи, деревеньки вроде Эпе, Нунспеет, ʼт Харде и так далее — были на имя Кристины, испещренные светло-синими чернилами и одним и тем же безграмотным почерком: Любимая Кристя… Самая любимая Кристя… Любимая Кристина… Я решил написать тебе потому что мы сидим в доме потому что погода очень плохая. Да, в доме, в поезде, или в машине погода всегда гораздо лучше, чем снаружи…
Я рассортировал фотографии на столе: любительские снимки с несколько закруглившимися краями, но все же довольно приличного качества. Это были групповые фотографии военных, и один снимок молодого солдата. Смотри-ка, он же был на групповых снимках… Кажется, очень милый мальчик… Что это я: он немного похож на меня… Может, это братик Кристины или кто он ей?.. Сердце мое, успокоившееся во время обработки бессмысленных счетов, снова забилось быстрее.
Я пробежал глазами текст, написанный хорошим, но трогательно наивным почерком. <…> страстно тоскую по тебе… В воскресенье мы наверняка увидимся… Далее довольно однообразные отчеты о еде, маневрах, гриппе в казарме, причем в каждом письме упоминается точная или еще не на все сто процентов установленная дата увольнения… Какое одиночество… И постоянное страстное желание увидеть ее… Нет, это не братик, нет… Одинокий молодой солдат любил Кристину и имел, скорее всего… с ней… Дыхание мое участилось.
Ни в одном письме не было ни слова о семье… Неужели у него уже не было матери, неужели он был сиротой?… Каждое увольнение, возвращаясь домой, он, это золотце, ужасно хотел помогать маме с посудой, но у него не было больше ни дома, ни матери: его мать умерла, и никто его не любил. И потому он искал нежности, ласки и спокойствия в объятиях Кристины в простодушии своем не осознавая, что она — ведьма, которая по ночам, кроме белого любовного сока из его сильного, но все еще очень невинного мальчишеского достоинства, высасывала его душу… С ума сойти: это что за ерунда? Кристина… ведьма?.. Потому что она спала с мальчиком, если ей, этого хотелось?.. Я просто ревную, больше ничего…
Он пытался расписываться под каждым листочком настоящей, нечитабельной подписью это золотко… Но вот здесь, под этим письмецом?.. Действительно, там стояло: любящий тебя Герард… Так вот почему, он так на меня похож, этот герой, отважный боец, который отдал свою жизнь за наше достояние — свободу…
Это все? Конверты она выбросила… Нет, есть еще один, на печати можно разобрать, что он отправлен почти семь лет назад… Г-же Кр. Халслаг… Вот как ее звали в девичестве… И другой адрес, но в том же городе «Халслаг», «Барышне»… О, наверняка, она спала с ним, не будучи замужем…
Есть в том последнем адресованном конверте что-то еще или нет?.. Да, вырезка из газеты, уже слегка пожелтевшая. Олденбрук, Понедельник. Не очень-то точная дата… Во время маневров… Ай, беда какая… роковой несчастный случай… тяжелое ранение… в состоянии, внушающем опасения… а девятнадцатилетний рядовой Г. Вердонк погиб на месте… Вердонк. Вердонк… Я быстренько просмотрел подписанные открытки. Да, точно, на одной из них стояло: рядовой Г. Вердонк, личный номер… Ах, он мертв… он умер, миленький… Я почувствовал вдруг, как под брюками напрягается мое любовное орудие. Кому смерть — горе, а у кого член вырастает втрое…
Все эти любовные страдания я отодвинул на край стола и торопливо вытряхнул содержимое следующего конверта. Опять письма, всего несколько, но листы большего размера, исписаны сильным почерком, черными чернилами, а одно из них даже отпечатано на машинке… Любимая Кристина… Ну, естественно… Это купить, то купить, а вот это пока не надо… Верно, домовитый тип, ага… Может, он собирался обустроить с Кристиной любовное гнездышко?..
В конверте что-то застряло… Вот: большая свадебная фотография… А вместе со снимком тут же выпала огромная газетная вырезка Объявление в толстой, черной рамке: Единственное и всеобщее публичное извещение… С искренним прискорбием сообщаем, что нас внезапно покинул… наш любимый, заботливый муж… От имени: К. Овердайк-Халслаг… Гроб с телом покойного установлен… Когда?.. Два года назад, нет, чуть больше трех лет… Все там будем…
Я стал рассматривать свадебную фотографию. Оба они были наряженные: Кристина рядом с приятным молодым человеком чуть старше ее, лицо его, еще довольно детское, но очень строгое, обрамляли темно-русые вьющиеся волосы. Даже симпатичный мальчик, хотя это, конечно, уже неактуально: теперь он, самое большее, красивый скелет… Но если хорошенько присмотреться… разве он не похож на меня?.. Да, нет, погоди-ка… Ах, конечно: это он самый, во плоти — не в прямом смысле, естественно — мужчина с фотографии в черной бархатной рамке наверху: не больше и не меньше — наш «Йохан», Йохан Овердайк, чье имя, правда ведь, Кристина носила до сих пор и о ком говорила, что «он будто бы и не умирал»… Да, верно сказано — будто бы, потому как между тем он, сломя голову, ринулся к Господу…
Я пристально посмотрел на свадебную фотографию: нет, тот снимок, наверху на тумбочке, — несомненно, его портрет, но не отдает ему должного. Не швейцар и не работник музея: в этот знаменательный день его жизни, на свадебной фотографии он выглядел очень симпатичным мальчиком… А иначе, кстати, и быть не могло, если он, да, и он тоже, немного похож на меня… Это ведь он, я не ошибаюсь?.. Да, это Йохан, смотри-ка, в объявлении: Йохан… Йохан Людовикус Овердайк… в возрасте тридцати трех лет… Боги забирают своих любимцев молодыми… Так, значит, она была его официальной вдовой… «Веселая вдова», невольно вспомнилось мне… По телу пробежала дрожь… но отчего?..
Теперь оставался только один конверт. Я торопливо отодвинул в сторону свежий урожай потерь и смертей, непочтительно смешивая его с предыдущей коллекцией военного траура, и скорее выхватил, чем вынул содержимое последнего конверта.
Давай, вперед: вновь вместе с фотографиями на стол беспорядочно посыпались письма, написанные слишком изящным и оттого нечитабельным почерком: большие толстые листы, некоторые покоились в необычно тяжелых, чуть ли не роскошных конвертах… Моя самая любимая Кристина… Ну да, смело вперед… Вновь особа мужского пола… А время, число?.. Ага, где-то между двумя предыдущими… И фотографии: эй, а этот мальчик самый симпатичный, как минимум такой же симпатичный, как тот досрочно отправленный в вечное увольнение солдатик, только чуть более мужественный… Классная прическа, а что за рот, блин, ну и дела… Само озорство… Но… я свихнулся, что ли?.. Нет, и не уговаривайте меня, ведь он тоже… он тоже чем-то похож на меня… Четыре года тому назад, чуть больше… А где жил этот любовный звереныш, этот необузданный всадник Кристины?.. Ведь он ее наверняка?..
Я механически опустошил один из необычных тяжелых конвертов и только потом увидел, что это был траурный конверт, в котором лежало толстое, сдвоенное письмо с сообщением о смерти. Неужели?.. Внезапно нас покинул искренне любимый нами муж, то да се… бом-бом… бом-бом… Геррит Маринус Эберхард Люндертс, в возрасте двадцати восьми лет… Целый ряд имен… Сверху: К. Люндертс-Халслаг… «Люндертс»… Да, письма были подписаны тем же именем…
Вот так вот… Что-то мне все это стало казаться странным. Три покойника, так бывает, может, ничего особенного… На свете столько людей умирает… Кто их считает?.. Никто… Но почему эти трое спрятаны, погребены в ящичек, который… все же так сильно похож на совсем другой ящик… И этот ящичек задвинут как можно дальше, так после убийства тело прячут в подпол или замуровывают в стену… И все трое ушли внезапно, совершенно неожиданно или вследствие рокового несчастного случая… Если все в порядке, зачем прятать-то…
А что тогда не в порядке?.. Все трое немного похожи на меня… что в этом плохого?.. Или это значит, что… может быть?..
Внезапно мне в голову пришла мысль, казалось, объясняющая все сразу, и от которой у меня совсем недавно стыла кровь, я пытался отмахнуться от этой ерунды:.. Не игра воображения… мне действительно снился тот сон… А во сне: …эта дверь, увеличенная крышка гроба… это была не настоящая дверь, а действительно крышка… А тот худощавый, старый мужчина в черном… Если до кого-то еще не дошло, кто это был, тому явно глаза застило. И я… сейчас… здесь… с этой коробкой, этим гробиком, гробом перед глазами, с открытой крышкой… прям как во сне, когда дверь открылась наружу, ко мне… Догадайся с трех раз…
Мой разум почти вывел заключение, но чувством я предугадал все это еще раньше, оно опережало мои мысли… Я встал, пошатываясь… Бежать… Бросить все и бежать… пока еще есть возможность…
Нет, удержал я себя каким-то сверхчеловеческим усилием: не оставлять ничего на столе, потому что тогда бед не оберешься… Нужно положить все на место, как было… Держи себя в руках… Сначала каждого из них в свою папочку, в свой саркофаг… Потом всех троих обратно в их ящичек, в их гроб, и на замок, до Страшного Суда… Только тогда мне удастся убежать… Спокойствие… Я же не бздун какой-нибудь?.. Я, один из самых молодых участников Сопротивления против бесчеловечного немецкого оккупанта?.. Я, который страдал и боролся в нашей Индии под знаменем Ее Величества?.. «Товарищи!.. Держать строй!..»
Между тем меня уже нешуточно трясло, пока я, будто первый раз в жизни омывая покойника, с болезненной точностью укладывал весь этот архив смертей обратно, в том же порядке, в каком его нашел… Да, правда, я еще опрокинул рюмашку… Ничего дурного тут нет…
Но теперь все, все обратно в гробик… Их в свой гроб, или гробик, а мне — за дверь, прочь из этого гостеприимного дома… Нет, я не суеверен, но она показалась мне каким-то оптовым потребителем… Или все же… ведьма?.. Может, двух последних, которые совершенно неожиданно и внезапно к нашему искреннему сожалению… может, она их отравила, чтоб долго не мучиться?.. Или заколдовала… Или измельченного стекла в еду —
Сначала закрыть коробку, и обратно наверх, на полку… Нет, сначала пропустить еще пару добрых глотков, не ной: ветеран имеет право…
Опля, вверх по лестнице… Гробик обратно в шкаф… Нет, погоди-ка: ты, ты тоже отправишься в коробку… подобное притягивает подобное… Я взял с тумбочки фотографию «моего» Германа, или «ее» Германа, или Бог знает чьего Германа, повернул ключ в замке гробика и — гопля — туда ему и дорога, больше он не выберется и не будет преследовать меня привидением… Так, обратно на полку… Закрыть парикмахерским сборником… вот так… А теперь быстренько упаковаться… И убираться…
Оставить, наверное, записку?.. Зачем? Да, надо:… оставить ничего не говорящее, не возбуждающее подозрений сочиненьице, а то вдруг она помчится на своей метле по моим следам… Вот видишь, чернила, ручка и бумага пригодились… Ars Longa, Vita Brevis…[15 - Искусство долговечно, а жизнь коротка (лат.).]
Милая Кристина… Какое сегодня число?.. Лучше поставить завтрашнюю дату, так получится, что я присматривал за домом хотя бы одну ночь… Срочно позвонили… очень сильно болен… должен ехать обратно…
Поставить на записку пепельницу, чтобы ее не сдуло сквозняком… Все взял?.. Еще быстренько наверх… Нет, не в маленькую комнатку… Ванная… Ага, мои принадлежности для бритья…
Сумку распирало, но мне не хотелось вытаскивать и перекладывать все аккуратно; лишь бы молния закрылась…
Вот так, я уже снаружи… Погода портилась… Я бы даже сказал, что скоро пойдет дождь… Неудивительно… Ключ в почтовый ящик, и быстрее, быстрее…
Куда так спешить?.. Послушайте, гражданин, если я спешу, это мое дело…
Я старался взять себя в руки и идти прогулочным шагом, но время от времени срывался на бег. Вдобавок я еще и заблудился… Спрашивая дорогу к вокзалу, я пытался не заикаться, не выдавать себя…
Никого у кассы, слава Богу… Теперь бегом… Семнадцать часов двадцать две минуты… Вот и все… Перрон ia… Поезд еще стоит… Двери закрыты… Поворачивайся же, дурацкая ручка… Я влетел внутрь и, распластавшись на полу в тамбуре, укатил вместе с поездом…

XI
— Что скажешь? — слегка напрашиваясь на комплимент, спросил я Рональда, который все это время слушал внимательно и «заинтересованно». — Это рассказ? Ты бы назвал это рассказом?
— Ну, эта дверь в отеле, сон про ключ… и то, что ты потом нашел точно такой же ключ, и коробка с крышкой, похожей на ту самую дверь… Это не случайно, такого не бывает…
— О, на свете полно людей, которые назовут это совпадением.
Я довел рассказ почти до самого конца, до моего отъезда — сломя голову — из дома Кристины. Случившееся впоследствии, я отложил — вначале хотел спросить Рональда, стоит ли записывать то, что он уже услышал, потому что сомневался, получится ли из этого история…
— По-моему, — сказал Рональд, — это было просто предупреждение. Тебя предупредили во сне, ведь это ясно, как божий день?..
— Возможно, — в довершение всего я наслаждался, растягивая удовольствие. — Ты, цветочек, родившийся и выросший в Нашей Индии с ее гуна-гунами,[16 - Здесь: составляющее заклинания, вызывающего ненависть или любовь предмета колдовства.] ты, например, видишь эту связь, конечно, сразу.
Лицо Рональда — довольно смуглое и загадочно моложавое — еще больше потемнело. Он был на треть или на четверть яванец, и я обожал дразнить его смешанным происхождением, хотя сам же завидовал сухощавой бронзовой красоте, все еще мальчишеской и неотразимой. Каким бы великолепием не одарил Бог человека, тот все равно будет хотеть чего-нибудь другого; вот и Рональд заливал, что в нем нет ни капли индийской крови, просто родственники с материнской стороны, белые гугеноты с Мадагаскара, видимо, слишком много и часто загорали… Я выводил его из себя, называя при всех «черномазочкой», а то, что самым моим сокровенным желанием было заботиться о нем и ему прислуживать, тщательно скрывал: если этим прохвостам дать палец, они тебе руку откусят… Он — Рональд — милый, красивый, умный, чуткий, заботливый, верный, и мне нужно было еще несколько лет назад сделать верный выбор, тогда он, скорее всего, еще ответил бы «да» на мое предложение руки и сердца… Теперь уже поздно: My dancing days are over…[17 - «Моя пора танцев миновала» — из стихотворения Эдгара По «Трагическое положение» (пер. 3. Александровой).]
— To есть, ты считаешь, это был вещий сон, содержащий предупреждение?..
— Ты читаешь письма из того гробика, и ты видишь, что эта женщина…
— Изнашивает одного мужика за другим.
— Изнашивает?.. Но они и жили недолго.
— Да, не очень прочные экземпляры. Но, может быть, это совпадение.
— Ты говорил, что больше никогда с ней не встречался, да? И больше никогда ничего о ней не слышал?
— Нет, я больше никогда не встречался с ней, не видел ее. И я больше никогда не ездил в тот город. Но, но… потом были еще кое-какие новости, это да… — я наслаждался и медлил с финалом.
— Она написала тебе?
— Позвонила.
— Когда?
— Два дня спустя.
— Так… и что же она рассказала?.. Чем все закончилось?.. С тем Германом?..
— Ну… несколько иначе… — я не мог больше нагнетать напряжение, и пришлось выложить все остальное.
— Она звонит мне, — я говорил коротко, сдерживая чувства, насколько это было возможно: — И чего же хочет случай?.. Герман приехал вместе с ней…
— Поездом… вместе с ней, стало быть, обратно… из, э-э…
— Из большого города Дюссельдорфа. Да. Они приезжают, она, значит, снова дома и привезла его с собой, этого Германа… Он хорошенько принял на грудь — да, в этом я не уверен, но думаю, так и было — и решил пойти купаться на море или в бассейн, не знаю, там недалеко от пляжа был еще крытый бассейн, — тут я заметил, что как завзятый пустослов, зацепился за совершенно ничего не значащую деталь, — он взял машину Кристины и уехал…
— Он уехал… — повторил Рональд, чуть дыша.
— Да, Герман уехал купаться. Ты ведь помнишь, что там есть дорога вниз, к порту?..
— Да, нужно ведь объезжать дюны, так?
— Он ехал вниз… слишком быстро… на бешеной скорости он скатился вниз… Его занесло… Он потерял управление… И заехал… на край пристани… на полном ходу… лобовой удар… прямо в нос корабля…
— …корабля?
— Да, это было единственное известное столкновение машины и корабля в Западной Европе…
— И… он?..
— Ему снесло полголовы… он потерял один глаз… Больница, кислород… без сознания… Когда он пришел в себя, глаз ему уже удалили…
— Но он потом выздоровел?
— Ну, — сказал я извиняющимся тоном, — наверное… Я больше никогда ничего ни о ней, ни о нем не слышал. И у меня не было особенного желания звонить…
— Но это все точно?
— Неужели после моего рассказа у тебя сложилось впечатление, что Кристина могла такое выдумать?..
— Нет, — сказал Рональд задумчиво, — я так не считаю… Но… э… он потерял один глаз, да?..
Я кивнул:
— Да. А нос корабля, — продолжил я медленно, подчеркивая каждое слово, — прошел — в точности — посередине — места — для — пассажира… Знаешь, что сказала Кристина? — я ядовито усмехнулся. — Она сказала по телефону: «Я ведь могла случайно сидеть с ним рядом».
— Хороша шуточка, — пробормотал Рональд тихонько. Он встал и прошел к окну, по-моему, он явно был взволнован.
— Там, рядом с ним мог, конечно же, сидеть и кто-нибудь еще, — мои слова были уже, в принципе, лишними. — Но об этом ты, наверное, и сам догадался.
Рональд повернулся к окну спиной, потом подошел и опять сел напротив меня.
— В твоем воображении тот нафантазированный образ, который возникал, когда ты смотрел на фотографию Германа, он ведь все время прищуривал один глаз?.. И он стоял перед носом корабля…
— Ты очень внимательно слушал, черномазочка.
— А тот старик во сне, в коридоре, он ведь тоже подмигивал тебе?.. В отеле?..
— Значит, ты считаешь, рассказ получится?
— Ну… если ты все хорошо упакуешь, по порядку и ничего не упустишь… тогда… тогда ведь сразу видно, что все связано: …сон… ключ… коробка… — Рональд прикрыл глаза, будто хотел хорошенько сконцентрироваться и разложить все по полочкам. — То есть ты никогда туда не возвращался? И никогда больше не встречался с Кристиной? Или с Германом? С «твоим» Германом, — добавил он, явно насмехаясь.
— Нет, никогда.
— И ты, так сказать, был от него без ума?
— Слушай, Рон, — защищался я, — ты ведь не сегодня родился? Смотри: мальчик с отнявшейся рукой, или хроменький мальчик, или мальчик, у которого нога чуть тоньше или чуть короче другой, или чуть приволакивающий ногу, это потрясающе, если только мальчик очень красивый и милый, и к тому же очень послушный; такого мальчика даже не нужно приковывать или привязывать во время пыток, потому что он и сопротивляться не может… Такого мальчика я смог бы наказывать и пытать сам, так сказать, без твоей помощи… Но дымка привлекательности рассеивается, если у мальчика нет половины головы, да еще только один глаз, разве нет?.. Такого я могу найти где угодно… Я прав или я не прав?..
— Герард, в один прекрасный день ты умрешь в полном одиночестве.
— Кто знает. Но знаешь ли ты, с кем я потом еще встречался?
— Догадываюсь, — колко ответил Рональд, — Наверняка с тем любителем оперетт?.. да, да…
— Точно. Он до сих пор заходит в гости.
— Я никогда не встречал его у тебя, — Рональд, как и я, знал, что я лгу, но в его голосе все-таки слышалась тень сомнения. — Тогда как его зовут? Где он живет?
Я был готов к этому вопросу:
— У него красивая фамилия. Итальянская. Витали. Лауренс Витали. Если бы меня не звали Герардом Реве, я назвался бы Лауренсом Витали. Поэтому он так хорошо поет. С далекого Юга, но все же волосы его белые, как лен, а сам он — что сливочки. И все еще милый и отзывчивый. Морская улица, 28. Можешь сходить проверить. Морская, 28. Возле табачной лавки. Туда я могу позвонить, если что-то срочное…
— Ты врешь. Я никогда не встречал его у тебя.
— Раньше, смотри, раньше… когда-то я не обращал особого внимания на то, кто и с кем у меня дома знакомится… Но теперь я знаю, что — из-за свойственной вашей расе врожденной жестокой ревности — ты сразу же задразнишь этого писаного красавца, светленького, милого, бледненького мальчика…
Рональд вскочил и топнул ногой. Его прекрасные бронзовые щеки затряслись:
— Я что-нибудь тут разобью!..
— Ну не злись. Я люблю тебя, я боготворю тебя, ты же знаешь…
— Хватит!..
— Ну, хорошо, извини. Я не хочу дразнить тебя, и все равно дразню. Это болезнь, отклонение. Просто болезнь. У каждого свои тараканы в голове. Один ревнует, другой — нет. А я болен… Я — психический урод… Я совершенно искалеченный человек…
— Герард, если ты еще раз…
— Это последний раз, когда я дразнил тебя. Но о чем это я… Получится из этого рассказ?.. В определенном смысле здесь есть некий сюжет, но в то же самое время и какая-то пустота, если можно так выразиться… Будто в середине — пустота… Чего-то не хватает… body, так сказать… В конце концов, в середине ничего не происходит… Мне снится сон… Замечательно… Во сне, в отеле или где там еще я вижу этого жуткого мужика с ключом и дверь; это старое, худое чудовище, которое что-то напевает или бормочет, чтобы меня поддразнить или напугать… Да, Лауренс, кстати, тоже пел, но это еще не значит, что у нас есть либретто, мюзикл или рассказ… Хорошо… А потом я нахожу точно такой же, но настоящий ключ и коробку с крышкой, очень похожей на ту дверь… А потом я роюсь в бумагах, да… Вот и вся история… В общем-то, не так уж много…
— Да… — сказал Рональд задумчиво, — но тот мужик в отеле, во сне, он пел что-то… И ты не помнишь, что он пел?..
— Этот чудак, смерть в черном, там, в коридоре… Он точно что-то пел… Что-то пел, я помню наверняка… И я уверен, что тогда, во сне, я его понял… Это были слова, это очевидно… Но хоть убей… Что-то вроде дразнилки… детского стишка… что-то в этом роде… считалочка… совершенно дурацкая… Может, потому я и не запомнил… Забыл.
— Я уверен, что это как-то связано со всем остальным, — сказал Рональд.
— Все может быть, — скептически ответил я. — Но я забыл… А если пытаешься вспомнить насильно, все равно никогда не получается. Я что-то слышал во сне, и тогда я понял, о чем речь, в этом я уверен… Но я забыл… Может, когда-нибудь еще вспомню… И запишу… Если все-таки решу сделать из этого рассказ…

1981 г.

Перевела С. Захарова

0 комментариев

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.