Саша Вишез

Узнаем друг друга по времени

+53
Вы когда-нибудь задумывались о том, во сколько началась ваша жизнь? По часам, по минутам, по секундам. Когда сердце на мгновение перестало биться, чтобы потом начать больно колотиться о рёбра, когда перед глазами мир аккуратно встал с ног на голову, не спрашивая разрешения, а внутри в вас провернулось что-то, отвечающее за «как раньше уже не будет».
Во сколько вы умерли, чтобы тут же родиться заново?
Моя жизнь начинается в 14.40 в мартовский вторник. Это типичнейший вторник, со снегом-дождём, когда уже перестаёшь различать, где из этого что, с ветром, хлеставшим свои слишком резкие незаслуженные пощёчины, с людьми в чёрном-сером-очень редко в красном-или безвкусно розовом, с мыслями, что в такую весну хочется лечь и не проснуться.
В 14.40 в мартовский вторник я открываю дверь небольшого книжного магазина, зажатого между грязно-серыми коробками жилых пятиэтажек. Я понятия не имею, как этот крошечный магазинчик с немного покосившейся вывеской вообще затесался туда, до того нелепо и от этого грустно он смотрится, и хочется аккуратно вырезать его из этого пейзажа и перенести куда-нибудь в старую часть города, а вместо него прилепить сюда какие-нибудь «Воды. Соки. Пиво».
В 14.41 я натыкаюсь на взгляд самых зелёных глаз в мире, планете, галактике и во всех параллелях. У парня, сидящего за прилавком, глаза настолько зелёные, что от этой зелени мне даже на минутку становится страшно. Я практически вижу, как в них взрываются изумруды, миры и космосы, и на мгновение мне кажется, что я сейчас тоже взорвусь.

Я начинаю приходить в маленький книжный магазин, неуместно оказавшийся между двумя хрущёвками, каждый вторник. Главным образом – из-за пронзительно зеленых глаз парня, который каждый вторник сидит за кассой, пробивает товар редким покупателем, пьёт кофе из бумажного стакана и читает книгу, название которой мне не видно.
На его бейдже написано «Андрей», и я думаю, что это имя подходит ему как нельзя лучше, пока снимаю с полки очередную книгу и утыкаюсь в неё носом, чтобы вдохнуть запах типографской краски. Каждый вторник я беру новую книгу, тыкаюсь носом в её страницы и переплёт, а потом читаю, присев на слишком маленький красный табурет около стойки кассы. Посетителей практически не бывает. Я всё время пытаюсь понять, является ли причиной этого вторник или неудачное месторасположение. За всё это время Андрей не говорит мне ни слова, и я тихо радуюсь этому.
В 20.00 магазин закрывается, Андрей начинает пересчитывать деньги в кассе и распечатывать какие-то отчёты, я аккуратно ставлю книгу на место и ухожу, чтобы начать отсчитывать дни до следующего вторника.
Через пару вторников мне удаётся увидеть обложки книг, которые читает Андрей. Это Буковски, его «Фактотум», «Женщины» и «Голливуд». Значит, у нас с ним один любимый писатель на двоих, я ощущаю какое-то совершенное дурацкое и внезапное маленькое счастье, клокочущее где-то между рёбер, и мне хочется повернуться к Андрею, смотреть в его слишком зелёные глаза, в которых взрываются изумруды, и цитировать ему строчки из произведений Буковски. Мне хочется стоять возле его стойки, оперевшись на неё локтями, и говорить вполголоса, так, чтобы не слышали периодически забредавшие покупатели: «Ты боишься жизни – у тебя это на лбу написано*», «Он был слегка шизанутый, как говорится, сдвинутый по фазе и обожал вытворять чёрт-те что со своей жизнью, да и с чужими тоже» или «Любовь и гений – самые употребляемые слова». Мне хочется обсуждать с Андреем Генри, прекрасное литературное альтер-эго Буковски, спрашивать, не считает ли Андрей, что, когда читаешь эти книги, возникает желание глотать виски, мне хочется говорить с ним весь вечер, чтобы за квадратным окном потихоньку опускались на улицу сумерки, и в стекле отражалась бы лампа и два наших силуэта, а глаза Андрея всё так же полыхали изумрудным пожаром, и я бы добровольно сгорал в нём дотла.
Когда я прихожу в другой раз, Андрей как раз пробивает какому-то мужчине книгу с детскими сказками, попутно обсуждая с ним политику. Я ограничиваюсь беглым взглядом на этого зеленоглазого любителя политики и прохожу к ближайшему стеллажу, жалея, что я не умею становиться незаметным. А вот ярко-голубой стикер на одном из разноцветных книжных переплётов очень заметный, как и написанное на нём округлым мелким почерком «Почитай эту книгу, тебе понравится». Почему-то не возникает мысли, что эта записка может быть для кого-то, кроме меня, я тихо выдыхаю от удовольствия, и сажусь на красный табурет. Мужчина наконец уходит, напоследок обещая Андрею, что, если не свергнуть нынешнее правительство, мы все окажемся в глубокой заднице. Андрей в ответ любезно улыбается ему улыбкой, которой можно перерезать горло как бритвой.
В следующий вторник голубой стикер прилеплен к переплёту другой книги. На улице с утра ливень, и покупателей нет вообще, потому что какой идиот пойдёт в такую погоду за книгой, а я читаю, чувствуя, как мы с Андреем потихоньку знакомимся книгами, он рядом пьёт кофе (он где-то раздобыл чайник, поэтому теперь пьет не кофе из бумажных стаканов из ближайшего кафе, а заваривает растворимый) и дочитывает Буковски. Когда я ухожу покурить под навес на улицу и возвращаюсь, на моём красном табурете тоже стоит чашка с горячим кофе. Я сажусь, грею замёрзшие руки о чашку, делаю глоток и смотрю исподтишка на Андрея, который кажется погружённым в чтение чуть более, чем полностью, и чувствую, как во мне разливается тепло от кофе и ещё что-то, напоминающее счастье. По консистенции оно тоже похоже на кофе, оно течет по венам и по всему мне, наполняя собой так, что я превращаюсь в кофейно-счастливую смесь. Возможно, мне кажется, но, по-моему, на лице Андрея на мгновение загорается улыбка.
Через три недели я уже дочитываю пятую книгу, которую советует мне Андрей через голубые стикеры. Он по-прежнему не делает попыток заговорить со мной, и это прекрасно. А ещё я приношу ему шоколадку, и, пока он погружён в заполнение какого-то очередного отчёта, кладу её рядом с ним и тихо сажусь на табурет вместе с книгой.
Через месяц я успеваю изучить уже половину ассортимента магазина, опять же по стикерным запискам Андрея, и уже привыкаю, что, когда я возвращаюсь после перекуров, на моём табурете меня ждёт чашка с горячим кофе. А когда я замечаю, что иногда в магазине бывает холодно, и Андрей ёжится, пытаясь согреться, то в следующий свой приход оставляю на кассе аккуратно свёрнутый плед.
Это происходит в один из вторников примерно в 16.20. Андрей внезапно отрывается от пересчета денег в кассе, кивает на книгу, которую я читаю, и спрашивает:
— Как тебе?
Это его первые слова, обращённые ко мне, и внутри меня что-то сжимается, потому что я до последнего надеялся оттянуть этот момент, и сейчас надо что-то ему ответить, а я не могу. Я вообще не разговариваю, я немой с рождения, и сейчас я проклинаю весь мир и в первую очередь себя, потому что на меня в упор смотрят зелёные глаза, в которых я всё мечтаю сгореть или утонуть, а лучше всё сразу, и, наверное, надо, как обычно в подобных ситуациях, объясниться жестами или просто написать в блокноте, который я вечно ношу с собой для таких случаев, «Прости, я не могу разговаривать», но я так теряюсь, что роняю книгу, отшатываюсь назад и вылетаю из магазина. Пока я иду до метро, я успеваю выкурить четыре сигареты подряд.

Потом я заболеваю и несколько недель валяюсь дома с чем-то, очень похожим на грипп в самых мерзких его проявлениях. Я думаю о том, как убежал из книжного магазина. Я думаю об изумрудном пожаре. Я думаю о пледе и горячем кофе. Я думаю о том, что я идиот.
Когда я наконец открываю дверь и вхожу, Андрей опять что-то читает. Он поднимает голову, видит меня, и мне кажется, что в его глазах взрывается сразу несколько изумрудов.
— Я думал, ты больше не придёшь, — говорит он.
Я подхожу к стойке кассы, достаю блокнот и ручку, пишу на белом листе «Прости, что убежал тогда. Меня зовут Паша, я немой, а ещё я влюбился в тебя, как только увидел» и даю его Андрею. Он читает, замирая на мгновение – в этот момент замирает моё сердце -, а потом строчит на том же листке под моими неровными строчками: «Значит, мне придётся выучить язык жестов, либо писать тебе много любовных писем».

На старых часах с огромным циферблатом, висящих над входом, 14.50. И, разумеется, сегодня вторник.

________
«Ты боишься жизни – у тебя это на лбу написано», «Он был слегка шизанутый, как говорится, сдвинутый по фазе и обожал вытворять чёрт-те что со своей жизнью, да и с чужими тоже» или «Любовь и гений – самые употребляемые слова» - цитаты из книги Чарльза Буковски "Голливуд".
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

2 комментария

0
Вика Офлайн 28 августа 2015 18:51
Красиво,трогательно и необычно.Такой интересный способ знакомства.
Может это и правильно,что мы не умеем читать чужие мысли.Что только по средствам общения можем узнать друг друга,даже таким оригинальным способом.

Конечно, в реальной жизни мы все ошибаемся, принимаем не тех людей за друзей,но так хочется верить,что есть те, кто могут тебя понять, или хотя бы попытаются.

Хочется пожелать героям счастья.

Спасибо автру за прекрасный рассказ.
+1
Алексей Морозов Офлайн 28 августа 2015 20:29
Цитата: Вика


Конечно, в реальной жизни мы все ошибаемся, принимаем не тех людей за друзей,но так хочется верить,что есть те, кто могут тебя понять, или хотя бы попытаются.

.


главного только не видим: мы тоже должны соответствовать. пытаться понимать других, а не ждать, что поймут только нас, к примеру.
вообще поменьше смотреть на себя, любимых. те, кто рядом, иногда важнее.
--------------------
Взрослые - это те же дети, только выше ростом.