Автор - Mind the Gap, соавтор - Старки

Cтрасти по Казимиру

+ -
+131



Посвящение:
Тем, кого вы однажды пожалели... и прошли мимо.


Часть 1
Целый день гулкая немота стен, лишь ленивое движение оконного блика. Пыльный свет шествует по облезшим и выцветшим обоям, по уже совсем рыхлой пробковой плите с приколотыми к ней набросками, эскизами, напоминалками на ярких бумажках, по куче книг и журналов, что неровными стопками нахохлились прямо на полу, по развороченной и треснутой стойке для дисков. Луч зацепляется за проплешины истёртого пола, брезгливо проводит по громадине допотопного шифоньера с облупленным лаком, из его приоткрытой двери выглядывают тубы с рисунками и края повешенных на зажимы энгровых листов с давно созданными «шедеврами». Одежде, видимо, места в шкафу не нашлось, и она расположилась на кресле, цвет и модель которого невозможно понять как раз из-за вороха штанов, толстовок, футболок, кардиганов, шорт и рубашек. В углу, за всегда расправленным диваном, прислонился старющий этюдник, рядом банки и ведёрки с кистями и мастихинами, сумка с красками и растворителями, которые сохли здесь с прошлого лета. Над складом забытых приспособ приходившего напрасно вдохновения — угловая полка. Там красуется абсурдно пролетарский фарфор: серпасто-молоткастые тарелочки на подставках, умилительные статуэтки курносых пионеров за добрыми делами и три фигурки девушек в каких-то национальных костюмах, изящные чашки с неизящными — грузинским и лобастым — профилями вождей, чехонинская сахарница, напоминающая, что революция не сахар вовсе, чайник со склеенным мозаично носиком и с символичной трещиной прямо по дружбе народов, запечатанной в гербе. И гордость коллекции — кубистической формы чайная пара. С жёлтым кругом и чёрными прямоугольниками по костяному фарфору. Сам Малевич (и никто не докажет, что фарфор суетинский). Ибо Малевич — и точка.
Тоскливо обозрев убогость обстановки, солнце вдруг наталкивалось на рабочий стол — неожиданное пятно технологического фьюче на фоне махры доперестроечных раритетов. Даже цвет стола вызывающе урбанистичен, как будто светится изнутри. А на нём возвышается надменное око широченного эйч-ди монитора на серебряной ноге, рядом тонкий вакомовский дисплей и перо в футляре. Пространство вокруг этих чудес освобождено — правда, тут же на столе стопки листов, папок, блокнотов, бочонок под хохлому с наточенными карандашами разных мастей, в банке с этикеткой «Корнишоны» — резаки, палочки для тушёвки, ещё карандаши и ручки. С другой стороны — кипа журналов, заляпанная книга «Кельтский орнамент. Энциклопедия», огромная кружка с кофейными разводами внутри. Сбоку свисает гибкая нога круглой лампы. На стене большой постер со знаменитой фотосессии полуобнажённого и ещё романтически непьяного Джима Моррисона. Легендарное тело фронтмена культовых «Дверей» было изрисовано тушью мелким орнаментом — посмертная татуировка, ребрендинг иконы. Очевидно, что хозяин комнаты обитает в основном здесь, за столом… Когда дома. А пока его нет, за хозяина он — Казимир, дымчато-серый кот, который был бы совсем британец, кабы не предательски выступающие плебейские полоски. Кот щурился недовольно на солнечный блик, ибо оно без спросу шарит тут целый день! Когда же солнце скрывалось, уступая власть сумеркам, коту становилось спокойнее.
Он обходил свои владения: инспектировал посуду в кухне на столе, проверял в ванной вечно капающий кран, что нарисовал оранжевое пятно на пологой эмалированной стенке, возвращался в комнату и неспешно валял по полу тяжёлый серый ластик, который приятно пах резиной. Его непременно нужно было затолкать в узкий просвет под диваном, там у Казимира уже были сложены карандаши, мыши из искусственного меха, разноцветные обёртки и масса других полезных в хозяйстве вещей. После активных занятий кот запрыгивал на высокий подоконник, устраивался на кипе бумаг с набросками и долго и со вкусом намывался. Вытягивал то одну лапу, то другую, изгибался с ленивой грацией, проходя шершавым малиновым языком по густому подшёрстку. Закончив моцион, приступал к созерцанию. Маленькие фигурки человечков сновали без толку по вечерней улице, и Казимир совершенно точно знал, что все они ищут что-то и никак не могут найти, оттого и суетятся там, глупые, ведь только большая нужда могла заставить их покинуть свои дома. «Наверное, они потерялись. Или идут за кормом. У них нет корма, и им пришлось выйти. Или у них из крана не капает вода. Без воды долго не просидишь. А может, у них совсем нет дома. Конечно, нет. Они ходят там и когда светло, и ночью. Когда мой человек спит дома, они всё ходят. Им некуда идти. Или забыли дорогу. У них же нет моего чутья, и теперь они не могут вернуться. Одни потерялись, а другие пошли их искать и тоже потерялись». Казимир рассуждал, не испытывая особого сочувствия, потом спрыгивал с подоконника, сбрасывал стопку эскизов и принимался раскладывать их на полу.
Кот уже переделал все дела и, казалось, равнодушно ожидал хозяина, подрёмывая на широком стуле у стола с компьютером. Как только загремел железом замок входной двери, уши Казимира встрепенулись, и кот как бы нехотя спрыгнул со стула, сладко выгнулся, удлиняя своё тельце, дёрнул задними лапами и неторопливо пошагал встречать хозяина.
Но вместе с хозяином квартиры в узкий коридорчик ввалился и второй — белобрысый, здоровый, кривоногий, — сразу стал стаскивать с того куртку, кинул её в сторону комнаты, в кота не попал. Прижал лбом к белёной стенке, стиснул собой, прошёлся вдоль тела ручищами, полез в штаны, что-то прорычал ему в ухо. Тело белобрысого похотливо тёрлось и изгибалось неожиданно активно для его габаритов.
— Даже не дашь мне пару минут смочить очко? Хочешь грязной *бли? — уже по этой реплике было понятно, что хозяин пьян, обычно он не выражается по-скотски.
— Да пох*р! — пыхтел в ответ раскрасневшийся здоровяк, он уже стягивал с пьяного майку.
— Тогда зажги меня, Жигалов! — похабно хихикал полуголый парень с уже разваливающимся пучком волос на голове. Названный Жигаловым ещё что-то прорычал тому в ответ нечеловеческое, подхватил поперёк туловища и потащил в комнату, бросил на охнувший, как будто ему дали под дых, диван. И торопливо стал расстёгивать брюки, рубашку, сбросил почти всю сбрую делового костюма, на шее только остался висеть полосатый (контртон-полутон) галстук, а на ногах высокие правильные носки. Одежда полетела на кресло, обувь — обратно в коридор.
Казимир обошёл хозяйские кеды и туфли гостя. Улёгся рядом и принял позу сфинкса с непостижимой улыбочкой, бесстыдно уставившись на разврат в комнате. Большой белый Жигалов ворочал его хозяина по дивану, шлёпал и жадно наглаживал бёдра и живот. Потом грубо развернул, настраивая собачью позу.
— А резина? — агрессивно прохрипел гость. Тот, что стоял на четвереньках, вытащил квадратик фольги из-под подушки-валика и упал лицом в диван. Жигалов судорожно раскатал резинку на торчащем сизом члене, как-то беспомощно посмотрел на выпяченный для пользования зад, оглянулся, ничего подходящего не выцепил взглядом, плюнул на руку и резко ввёл пальцы в анус. Хозяин квартиры зашипел, но нисколько не сопротивлялся грубости. Прелюдия была урчаще скоротечной, так как терпежу у Жигалова уже не было, да и он помнил, что его друг любил пожёстче. Большой белый мужчина яростно вбивался и вбивался в гибкое и враз вспотевшее тело любовника. Он вцепился сильными пальцами в бёдра, вытянул шею и блаженно закрыл глаза. То, что нижнему больно или неудобно, абсолютно наплевать — он был поглощён только своим огнём и ритмом, он сейчас хищник и самец-повелитель. Осознание власти над почти равным себе заводило больше, уносило в первобытные стихии, где мораль и нежность ещё не родились. Так ярче, острее, бешенее, так он чувствовал себя мужиком, а не исполняющим танцы вокруг жены-капризницы жучком-навозником. С этим парнем ему удавалось трахаться не по-кроличьи споро, а по-настоящему долго, самозабвенно и жеребцово. Под финал Жигалов всегда выкрикивал какой-то разудалый клич на подобие курдского: «Хо-хой!» — и наваливался на партнёра, захватывал пучок волос и поднимал за него голову, нацеливался на благодарный поцелуй. Но поцелуй никогда не случался.
— Жигалов, отвали! — зло и устало выпалил партнёр.
— А чо «отвали»-то? У меня ещё есть время… Сейчас передохнём и ещё разик. А? А то я соскучился. Месяц тебя не видел.
— Слазь! Никакого «ещё разика»! Вали домой, тебя жена с детьми ждут!
— Я сказал, что мы с немцами сегодня встречаемся, так что подождут!
— Жигалов! Отъ**ись, я сказал! — Придавленный с силой пихнул белое тело, и гость наконец поднялся. Он брезгливо снял презерватив и торжественно положил грязную и мокрую резинку на поясницу своего любовника. Потянулся и медленно прошёлся по комнате, прямо так — голый, в галстуке и носках.
— Крутой у тебя комп, у нас в конторе у главного стоит такой, а он знает толк… Что, заказов-то много? Или мне спросить, есть ли удалённая работа для рисовальщика?
— Не пошёл бы ты на х*й? Я хочу спать!
— Илюша, ты грубиян! Получил удовольствие, так хоть поговори с благодетелем! Слушай, а дорогая твоя коллекция этой пролетарской посудки?
— Не трогай ничего! И уматывай!
— Так-то прикольно, когда на тарелке написано «Кто не работает, тот не ест», у-ха-ха! Вот сейчас бы для полного кайфа стопарик дёрнуть. — Жигалов после секса был на удивление разговорчив, чем ужасно раздражал. — Так нет! Машину не оставишь, моя мегера тут же вычислит. Ей бы в органах работать! Тут пришлось одну бабёнку после работы до вокзала довезти, так прикинь, я только на порог, она уже знает! «Пусть тебе эта минетчица котлеты делает!» «Для нас ты свою машину даже завести не в силах, а своих блядей раскатываешь!» «Пусть дети знают, какой у них отец кобель!» Весь мозг мне вывернула! А ещё её любимая забава вещи кромсать в экстазе ревности… А я потом новые покупай!
— Ты свалишь когда-нибудь или нет? — пробубнил хозяин — Илья, стало быть.
— Что ты за человек? — вздохнул Жигалов и присел на корточки, узрев кота. — Кис-кис-кис… Ты посмотри, как он на меня уставился! Ненавидит, должно быть. Дурачок! Твой хозяин любит, когда я его е*у… Кис-кис-кис… Иди сюда! — Но Казимир ловко увернулся от ручищи и даже цапнул гостя за большой палец. — И зверюга у тебя такая же… неласковая. Ладно, поеду домой… Раз вы такие.
Жигалов стал медленно одеваться, приглаживая одежду на себе и сыто напевая какой-то мотивчик. Напоследок шлёпнул по голой заднице хозяина:
— Про работу-то я серьёзно спросил, звони, помогу. И давай через недельку повторим. Жена с детьми должна к подруге на несколько дней уехать, и мы отвлечёмся от серых будней, ты у меня в планах. Всё, я пошёл! Пока!
Илья ничего не сказал. Он так и лежал на животе, отвернувшись к стенке. Когда он услышал захлопнувшуюся дверь, закрыл глаза. Казимир осторожно подошёл к дивану, обнюхал свисающую руку. Рука вдруг ухватила кота за загривок и почесала за ухом. Илья перевернулся на спину и призывно похлопал по дивану. Казимир запрыгнул и взобрался на грудь хозяину, хмуро рассматривая его лицо. Илья потискал кота, помассировал спинку.
— Что? Скажешь, что твой хозяин озабоченная тварь? Пьяная блядь? Ска-а-ажешь… И будешь прав. Такова жизнь! Либо ты на х*е, либо тебя на х*й… Ничего-о-о… Я ведь держусь! По рукам пока не пошёл, выпил сегодня немного. Так что не ругайся! Не мурчи так сурово! Про заказ помню, я уже почти всё сделал! Сейчас полежу чуток, смою с себя этого Жигалова… Чёрт, это я со злости его припёр, не дождался того, кого хотел. Он не пришёл. И я как истеричка бросился к этому козлу за утешением. Обещаю тебе, Казимир, как только заказ сделаю, так буду прежним… Обещаю… Обещаю…
Илья действительно уснул, кот же пристроился на голом плече слева, мохнатым воротником обнял хозяина. И тоже притворился спящим. За час сна стало совершенно темно, в комнате зыркал только красный индикатор компьютера, из-за стенки доносились гундосые звуки рэпа. Это соседский мальчишка приобщается к великому смыслу битового речитатива. Потом вдруг оттуда же залаяла собака — видимо, её тоже достал этот стиль музыки. Казимир пошевелил ушами, но дёргаться не стал. Хозяин спит.
Кот обнимал своего человека мягкой расслабленной лапой, словно показывая окружающему миру, что этот худой, уставший мальчишка — его. Перевёл турбо-мурчание в бесшумный режим, жмурился, но не спал. Магичил привычно: разгонял клочки энергии, оставшейся после прихода того, другого; успокаивал; понемногу отводил похмельную головную боль, что непременно настигает после неурочного сна. Настигает того, кого не обнимает его многомудрый кот.
Казимир считать не умел, потому не мог сказать, сколько дней или лет провёл в этом жилище со своим человеком. В памяти его не осталось места и для воспоминаний о том, как он появился тут. Он знал, что теперь именно там, где всё стало правильно, так, как ему предназначалось его кошачьим провидением.
Илья же мог бы без труда вспомнить, как лет пять назад, в гудящей компании друзей, уже начавшей отмечать чей-то завтрашний день рождения, он был единственным, кто не поддержал идею «подарить котёночка». Он и в той квартире, ядовито пропахшей кошачьей мочой и наполненной разноголосьем от жалобного протяжного до требовательно нетерпеливого мяукания и злобного упреждающего шипения, оказался всего лишь за компанию. Котёночка тогда так и не выбрали — отрезвил слишком реальный запах, да и сумма за британца сомнительной породистости казалась неприличной. Подарили потом, кажется, бинокль. Это уже через день Илья выгреб все свои заначки и вернулся к явно ненадёжному заводчику, чтобы забрать неказистого подростка, метиса голубого британца с невесть откуда взявшимся серым полосатым дворянином. Просто не смог забыть, как тот подошёл, не издавая ни звука, взобрался на руки и потребовал тут же чесать себе голову. Котёнок слыл мрачным и нелюдимым, шугался и своих, и пришлых, к тому же явный переросток — рекламировать просроченный товар, на котором брак породы было уже не скрыть, не поворачивался язык даже у нечистого на руку заводчика. Но к Илье навстречу нелепый котёнок вышел тогда сразу, будто ждал, что тот явится точно в означенное время.
Сам кот всегда считал, что просто узнал своего человека — по цвету, что окружал его слабым свечением, по чистому, чуть сладковатому запаху, и произошло это не раньше и не позже, а именно тогда, когда и было нужно. А то, что человек вернулся за ним, только подтверждает, что все вышло правильно и они совершенно без сомнения — одно целое. Когда ещё безымянный кот оглядел своё новое жилище, то сразу убедился, что работы ему здесь хватит. Беспорядочные обрывки враждебной энергии и напрасных эмоций: бессильного раздражения, разрушительного гнева, унылого разочарования — наполняли дом. Со всем этим ему предстояло незримо бороться. В том, что сможет, он не сомневался. Первые дни были самыми сложными, приходилось приучать своего человека к себе, терпеливо объяснять, что к чему, пару раз довелось даже применить запрещённые приёмы, всё ради того, чтобы вывести его из себя — в такие моменты он становился наиболее уязвим, и тогда коту ничего не стоило поделиться целебной энергией и подлатать неухоженную, растрёпанную человеческую ауру.
Кот быстро, как только освоил высокую полку, понял, что человек дорожит своими дурацкими пыльными тарелками. Он раз за разом позволял заметить себя проходящим по краю вдоль драгоценной выставки или сидящим рядом с угловатой чашкой, невесомо прикасаясь к ней мягкими подушечками лапы. Человек неизменно бросал все свои незначительные дела и бросался к коту, спасая чашку и невольно попадаясь на новый сеанс подзарядки. Кот был доволен.
Несмотря на то, что человек стал звать его резким и рубленым словом «Казимир», которое, очевидно, служило в человечьем понимании именем, коту имена были не нужны. Он знал, кто он и кто его человек. Хочет «Казимира» — коту не жалко. Всё, что говорил человек, воспринималось им на уровне интонаций, без слов считывалось по ровной разноцветной ауре, успешно восстановленной его, Казимира, старанием, а злость и раздражение в её цветах почти и не прорывались больше. Теперь там росла и переливалась оттенками золота любовь.
Кот охранял сон своего человека, положив лапу на его безволосую грудь. Илья явственно пах недавним гостем, но Казимир никогда не терял яркой нити собственного, родного запаха хозяина, который нельзя было спутать с чьим-то чужим или заглушить запахом секса. Не больше получаса обычно хватало, чтобы развеять фиолетовые оттенки досадливого разочарования и заменить его на ровную тёплую гамму с золотыми всполохами. Теперь же коту приходилось стараться. Он видел своим особенным зрением, что человек с недавнего времени чем-то обеспокоен, что за работой часто хмурится или смотрит в одну точку, а иногда ни с того ни с сего вспыхивает воодушевлением и надеждой, но затем снова окутывает себя лиловой пеленой... Он знал, что с тем, другим, кто приходил сегодня, это не связано. С ним вообще почти ничего не было связано. «Он никто моему человеку, — не сомневался кот, — и пахнет плохо. Самоуверен. Нечистоплотен. Напрасная трата энергии». Такие задачки Казимир даже не брал в расчёт. Незначительный урон по самому краешку энергетического кокона развеивался, стоило коту не без удовольствия позволить человеку потрепать себя по шёлковой шкуре, мокро поцеловать в щетинистый нос, прижаться плотно губами ко лбу и горячо подуть в шерсть. Он заходился в громком раскатистом мурчании и сам успокаивался, успокаивая растревоженного Илью. «Он меня любит, — обычно говорил себе кот. И повторял, слушая ровное дыхание человека: — Он любит меня».


Через пару часов Илья замёрз и проснулся. Под присмотром Казимира сходил в душ. Сварил кофе — наверное, литр. Он пил его неправильно, разогревал потом остывшую жижу, объясняя свой неаристократизм коту: «Америкосы так пьют? Пьют! И всему миру велят!» Человек и кот отправились в комнату. Илья включил компьютер, вакомовский дисплей, лампу, поставил рядом кофе. Для Казимира насыпал в миску корма, поэтому тот хрустел внизу рядом с процессором, вслушиваясь в работу компьютерного мозга с видом автослесаря-аса около разбитой колымаги. Илья привык говорить с котом во время работы.
— Смотри, завтра отдам эти рисунки Скилу в салон. Я молодец, я быстро их состряпал. И кому понадобились индейские татуировки? Представь, у меня бы на спине выжгли эти томагавки, стрелы, перья, медведи, скиннеры, рыбины, черепа… — Казимир внимательно посмотрел на спину хозяина и продолжил хрустеть. — Думаю сегодня с волком намастрячить эскизик. И это будет последний в серии. Скил сказал, что есть ещё заказы, кому-то особые драконы понадобились. Не устраивают человеков уже змеи, готика, шипованные розы, буковки загадочные, кресты, самураи, киногерои на бледных телах. Что ж! Зато нам работа. Да и навык в драконах есть… Ну-ка…
Илья открыл папку под названием «Фэйст», в которой целая серия референсов, скетчей и хайрезов — готовых иллюстраций к «Ученику чародея» Раймонда Фэйста. Пощёлкал мышью, нашёл изображение дракона Фантуса. Подхватил Казимира под тёплое пузо и усадил на колени, оторвав того от трапезы. Кот послушно уставился в монитор.
— Как тебе? Нормальный дракончик? Я хотел, чтобы получилось что-то вроде Брайана Фрауда, немного с безумием. Хотя книжица — каноническое фэнтези, меч и магия, пафос и сопли. — Казимир фыркнул и тоскливо посмотрел вниз на миску с едой. Но хозяин стал листать дальше. — Это чародей Кулган, это герцог Боурик и эльфийский отряд, это принцесса Каролина ночью притащилась парня соблазнять, это воины-цурани бегут в лобовую атаку, это главный герой Паг с другом Томасом, а это… Ашен-Шугар — повелитель Орлиных гор — и его золотой дракон Шуруга. Да… — Илья залип на картинке. Приблизил лицо повелителя Орлиных гор. Персонаж был грозен, раскос, скуласт, с острым носом и выразительными губами, лоб сковывал золотой обод с тёмными камнями. Тяжёлая морда уродливого дракона покоилась на коленях рисованного героя, в правой руке он держал копьё с насаженной на него головой эльфийской королевы, по мощному древку стекала кровь и лепились кудрявые истекающие жилы и вены из головы. Казимиру не нравился рисунок, он вдруг стал выворачиваться из рук хозяина. — Это он, мой Тимур, — сообщил коту Илья похоронным тоном. — Да, он такой, с выдранными головами наперевес, с драконами в зобу… Он не пришёл сегодня. Вот я и психанул. Сдохну из-за него… — Кот недовольно мяукнул, чем снял оцепенение Ильи. — Жрать хочешь? Эх ты! А ещё Казимир! Сдохну — ты отомсти за меня! Мне ему работу отдавать через две недели. Отдам и больше не увижу. Буду Жигалова развлекать. Всё, чеши, хватай корм! — И он опустил кота на пол.
С трудом Илья оторвался от картинки (уже законченной) с повелителем Орлиных гор. Взглянул на неготовый сториборд к ролику о фестивале рока на рекламный экран, подумал, что вряд ли выиграет конкурс, так как не уверен, что понял требования заказчика. Проглотил полкружки подостывшего кофе. Закрыл лишние файлы, оживил Adobe Illustrator и принялся за волка с ожерельем племени шошонов, с лунными глазами мага, с оскалившейся опасной пастью. Рисовал и сам скалился. Как и волк — он ночной житель.

 
 
Часть 2
Илья не выходил из дома уже три дня. Глаза слёзно покраснели, виски сжимало клещами, но он работал и работал. Необходимо понравиться, чтобы пригласили на иллюстрирование второй части. Необходим шанс. Шанс увидеть того, кто выносит вердикт. Шанс проявить себя и проявиться в его жизни. Илья узнавал: Тимур Раисович Бахтияров — из касты брахманов-повелителей медиамира. Не сегодня-завтра он будет владеть медиахолдингом «Северное сияние», а пока… стажировка начинающего магната. Тимур — повелитель Орлиных гор — был безнадёжно свободен, безнадёжно одинок, причём счастливо одинок. Наследный принц медиагор появлялся в свете то с ультрадлинноногими топ-моделями, то со смазливыми начинающими артистами постельного жанра, то в гордом одиночестве. Тимур слыл прожжённым эстетом и коллекционером редких артефактов. Невзирая на его молодость и неопытность, его оценка готового продукта была конечной и решающей. К счастью, Тимур имел нюх на таланты, вытаскивал невесть откуда взявшихся митьковских пьяных гениев, организовывал выставки мессий нонконформизма, публиковал поэтов-блогеров, издавал скандальный глянцевый журнал в стилистике супрематического порно, организовывал акции сожжения «тупой литературы». И всё на грани гламурного фола и безупречного вкуса. Бог. Б-г. Б. Бахтияров, собственной персоной.
Илья очно виделся с Тимуром четыре раза. Первый — случайно, в коридорах «Северного сияния». Его сразу настиг ледяной демонический взгляд, которым его наградил этот сверхчеловек. Илья остановился, сражённый, а Тимур оглянулся, заинтересованный. Второй раз — непосредственно в кабинете лучезарного, когда предложение Ильи по «Ученику чародея» показалось наиболее приемлемым и оригинальным (хотя вроде и не принято сразу «в дамки», да и за стол к куратору он никогда не ездил). Третий… О, этот третий! Тимур вдруг позвонил сам. Спросил — как продвигается работа? Нет ли проблем? Могут ли они встретиться? И они встретились. В грохочущем сленгом баре в центре. Тимур там был инородным телом в костюме от «Армани» и с золотым галстучным зажимом у сердца посреди архипелага толстовок, играющих в кикер. Все пили пиво, а он гранатовый сок. Все шумели, перебивая друг друга, а он выразительно громко молчал. Всем нельзя курить, а он пускал специфический дым от золотистых Black & Gold. Бахтияров, прищурившись, слушал Илью, который не мог остановиться: всё рассказывал и рассказывал. Сначала — как он видит главных героев заказа, потом — как он учился, что он категорически не понимает в искусстве, о том, как ездил дикарём по Восточной Европе, и знакомился с новомодными тенденциями периферийной галерейной жизни, и встречался с Каролем Баком — знатоком женского тела. Позже Илье было стыдно оттого, как много он говорил, и очень лестно то, как Бахтияров смотрел на него. Прищурившись. Внимательно. Впитывая. Жадно.
А потом был «Малевич», распиаренный клуб с претензией на странный дресс-код, где Илья прождал Тимура полтора часа. Где Илья и понял, что заболел этим человеком. Что пойман. На аркан. Степняк с раскосым и диким взором захомутал, свалил и поволок за собой по неровной поверхности пыли и рутины. Илья делал вид, что заинтересован рассуждениями известной художницы-толстухи Петренко, что ему очень интересен проект оформления альбома анально-инструментальной группы «Кариес» — форсайт андеграунда последнего года, что он абсолютно в теме последних акций оппозиций и вполне собирается на все флеш-мобы мира… Короче, он напился и позорно позвонил Жигалову, чтобы ненавидеть себя ещё как минимум неделю, так как Тимур так и не объявился.
Четвёртый раз был вновь официально деловой. Деловущий, можно сказать. Образы «Ученика чародея» утверждены и завизированы. Илья никогда не ходил лично к заказчикам, ведь для этого существует Интернет всемогущий! Но тут не мог не пойти. Тимур делал вид, что никогда не вбирал жадно Илью, а Илья притворялся, что не ждал тщетно полтора часа, изнывая от обиды и страсти. Тимур как бы вскользь спросил о личной жизни, Илья как бы невзначай сказал, что дома кот. Тимур как бы нечаянно пододвинул журнал с невероятно возбуждающей обложкой предспаривания двух аполлонов, Илья как бы не смутился, а напротив, улыбнулся и прикусил губу. Тимур как бы разрешил «на ты», Илья как бы заикнулся о том, что только у себя дома «он настоящий», что нелюдим и что обожает Малевича. Вся беседа в полутонах и в полунамёках. Один получил неясную надежду, другой — конкретную задачу.
И теперь Илья работал, побоку новые заказы Скила и практически готовый сториборд для рок-феста. Он отклонил заманчивое денежное предложение поучаствовать в проекте по обучающим комиксам для клиентов солидного банка. Он создавал новых магических героев, стилизовал их под Фрауда, добавлял ориентальный орнамент и сюрреалистическое небо. Он хотел быть лучшим.
Казимир улавливал, что хозяин в горячке, что он как будто заболел. Кот хмурился, грыз кеды, царапал угол дивана, запрыгивал на полку с молоткастыми тарелками — напрасно. Илья не замечал попытки излечить, вытолкнуть из водоворота чувств. А Казимир видел, как водоворот этот с каждым часом затягивает его человека всё глубже, как обвивает его непривычно ярким, рваным сиянием красно-оранжевых протуберанцев, лишив покоя и сна, как искрят и подрагивают его пальцы, которые раньше успокаивались, стоило им пройтись по шёлковой серой шкуре, а теперь они только порхают над клавиатурой, выбивая нервную пластиковую дробь. Кот слушал эти бесконечные механические щелчки, мерное гудение хозяйского компьютера и то, как, сливаясь вместе, они становятся одним восходящим звуком тревоги. Тревога нарастала, Казимир видел, что охватившее человека свечение новой страсти выжигает бреши в собственной, некогда спокойной, переливавшейся хорошими цветами оболочке, что оно делает человека уязвимым, поглощая, подменяя собой его прежнюю ауру, не раз правленую его, Казимира, стараниями. Он и сейчас знал, что может помочь, что может отвести опасный жар от своего человека, но для этого ему нужно было восстановить связь. Вызвать того на контакт, захватить внимание, поймать его взгляд своим, когда расширенные до предела зрачки делают янтарные кошачьи глаза чёрными магическими кругами… Чёрный — отсутствие всякого света — способен поглотить все беспокойные неровные лучи, и Казимир, не зная точно, как это работает, был готов принять на себя всё, что выбивало его человека из равновесия, грозило ему потерями, заставляло забывать себя и впадать в зависимость. Но контакта всё не происходило. Оттого кот и мельтешил, и не находил себе места — он не узнавал своего человека и не понимал причин таких перемен. Хозяин не брал на руки, не обнимал кота, засыпая, почти не разговаривал с ним. Он заболел, и симптомы были неумолимы: запойное рисование и лихорадочная переписка с повелителем Орлиных гор.
После очередного сеанса электронного общения Илья вдруг закричал:
— Казимир! У нас есть всего полчаса!
Он соскочил с кресла и заметался по квартире, убирая разбросанные вещи, вытаскивая забытый пылесос, сгребая постельное бельё в поддиванный ящик, растворяя окна, протирая мокрой тряпкой обалдевшие предметы мебели. Казимир тоже забегал: агрессивно — за щёткой пылесоса, весело — за тряпкой в руках хозяина, озабоченно — вокруг кресла, открывшего миру свою классическую полосатую породу.
Отбегали вовремя, звонок брякнул как раз, когда Илья и Казимир, бросив мокрую тряпку под ванну, с удовлетворением осматривали достижения авральной приборки. Илья перекрутил пучок волос на голове и пошёл к двери.
Это был он — царь Горы, раскосый повелитель слов и слайдов, медийный Чингизид. То ли не показал виду, то ли действительно был демократично настроен, но на неровные стены, убогую обстановку и насторожённого кота бросил мимолётный взгляд и направился в комнату. Там чему-то улыбнулся и присел на полосатое кресло. Илья старался не мельтешить, не заискивать, не смотреть восторженно. Он развернул монитор компьютера к гостю и начал демонстрировать то, над чем работал столько времени. Тимур кивал. Смотрел внимательно и ласково. Вопросов не задавал. Ведь он уже успел оценить фантазию и умения иллюстратора через те превью, что Илья присылал. Он пришёл за другим. Вопрос об иллюстрациях для Р. Фэйста уже решён…
— Илья, покажи мне свои работы, — Тимур царственно указал на кусочек серой бумаги, торчащей из-за дверцы шкафа. Илья в нерешительности замер, хотя ведь знал, что попросят именно это. Набрался духа и вытащил из шкафа несколько тяжёлых бумажных пластин, пропитанных его идеями, образами и цветом. Поставил беспорядочно, как на просмотре в художке: на пол, на диван, на стол, на кресло. Тимур наполеоновски сложил руки и пристально рассматривал каждую работу. А Илья и Казимир рассматривали его — один с волнением, другой с тревогой.
Теперь Казимир мог увидеть то, чему не находил объяснения всё последнее время. Предмет болезненной страсти его человека возвышался во всей своей хищной красоте. Он источал ровный уверенный свет, он заполнял излучением всё пространство вокруг себя, подавляя и подчиняя. Казимир невольно поднял шерсть вдоль всего хребта и распушил хвост, нервно дёргая самым его кончиком. Чувствовать, как его человек плавится в ставших совсем бордовыми языках невидимого пламени, было почти физически больно. Наблюдать, как собственная защита хозяина развеивается в присутствии страшного властелина, как подкашиваются ноги и как сила притяжения влечёт его не к земле, а к источнику опасного излучения, было для кота равносильно поражению в ещё не начавшейся схватке двух звериных натур. «Злой. Опасный. Плотоядный. Он хочет моего человека себе, он может перекусить ему хребет. Он многих перекусывал, он из победителей. Побеждает походя и жрёт обидчиков. Большой кот, любит играть со своими мышами», — Казимир не знал, как именно коту должно играть с мышью, он никогда не видел живых мышей, но в его кошачьей генетической памяти всплывали образы жестокой игры ради игры, когда наслаждение приносят хрипы придушенной жертвы. Он считал такие развлечения пережитками запылённого веками прошлого, совершенно недостойными интеллигентного благополучного кота, служащего лишь любви и умиротворению во всей вселенной. Однако в чужом человеке, расположившемся на полосатом троне, кот ясно увидел настоящую чистую породу хищника.
Казимир молча вился под ногами, суетливо запрыгивал на кресло, проходил по спинке дивана, ловя новые запахи сигарет и туалетной воды. Приглядывался, впитывал, искал бреши в броне сиятельного хана. Изучал всё, что открывалось его взорам — обычному и особенному, — всё, что могло пригодиться для защиты своего единственного любимого человека, такого глупого и слабого, а теперь ещё и ослеплённого.

Бахтияров из всех работ выделил одну и поставил её к монитору компьютера. Там была изображена девушка со спины. Она опоздала на трамвай, тот с железным смехом убегал вдаль, но вместе с трамваем удалялся и город, шум и сама жизнь. Девушка беспомощным отчаянным жестом провожала уходящих. Всё в бордовых, красных, охряных и коричневых цветах, и только девушка серая. Тимур кивнул картине «да».
— Не закончил… — виновато прошептал Илья.
— И не надо. Непрорисованность здесь просится… — серьёзно ответил Тимур и положил руку на плечо хозяина дома. Рука поползла к шее, что была так призывно открыта подобранными в пучок волосами. — Мне нравится… И вон та… — Бахтияров передвинулся, показывая на картину «В китайском ресторане», на которой двое с брезгливостью смотрели на тарелки. Рука гостя теперь спустилась по спине Ильи на талию и на поясницу. — Мне нравится. — И стало неясно, что же ему нравится: то, что он видит, или то, что чувствует. Рука не устранялась, наоборот, медленно вновь поднималась по спине, потом опять вниз, вбок и опять вверх до шеи и до уха: абсолютно неприличное движение — кончиками пальцев вокруг уха к щеке и опять на шею. Илья застыл. Казимир запрыгнул на стол и загородил собой опоздавшую девушку, кот тоже следил за рукой этого величественного гостя, от которого пахло незнакомо и опасно.
— И чем грозит мне это твоё «мне нравится»? — выдавил из себя Илья, так как пауза затягивалась до неловкости.
— Контрактом. Приглашением на ближайший выставочный проект. Мной. — Тимур развернул Илью к себе, обеими руками обхватил его голову, пристально вгляделся в лицо. И утвердительно: — Мне нравится.
И отпустил. Отошёл и оглядел ещё раз квартиру, получилось удивлённо. Улыбнулся Моррисону, прочитал пару напоминалок на пробковой стене, приблизился к полке с агитфарфором. Очень бережно взял странную кружечку с прямоугольниками и жёлтым кружком, осмотрел, покрутив, обернулся:
— Хм… Это то, о чём я думаю?
— Да.
— Об этом Малевиче ты мне говорил тогда в баре?
— И о нём тоже.
— Как он к тебе попал? Да и вся коллекция… Сам собирал?
— Весь Малевич, чехонинская сахарница и тарелка «Кто не работает, тот не ест!» от прабабушки. У неё было много всяких чудес, она работала театральным гримёром, знавала советскую богему периода пролеткульта и культурной революции. К сожалению, почти всё было утрачено: подарено, разбито, испорчено, забыто. Пудреницу Лили Брик отдали в музей, первые афиши спектаклей Ленсовета периода Сушкевича оставили театру. Так что остальной фарфор собирали отец и я.
— «Весь Малевич»… Разве есть ещё что-то кроме этой чайной пары?
— Ну-у-у… — Илья вдруг заволновался. — Без экспертизы… В общем… У прабабушки была папка, она определённо говорила, что это «Малевич». Похоже на наброски к «Победе над Солнцем» и два законченных эскиза костюмов к постановке: фигура «Пилота» и «Человека Будущего». На последнем сигнатура малевичевская…
— Ты меня удивляешь… — Тимур поставил чашку обратно на полку. — Не только интересный автор, но и хранитель времени. Я хочу показать тебе свою коллекцию.
— Наслышан. Мне было бы ужасно интересно.
— А мне интересно твоё мнение. И этот блеск в твоих глазах… — Тимур вдруг порывисто шагнул к Илье, окольцевал горячими ладонями шею и поцеловал. Прямо в губы. Горячо и жёстко, без церемоний и без прелюдий. Как будто подписался, автограф поставил, обозначил собственность и план действий. Отстранился. — Мне нравится. Послезавтра. Мы едем ко мне. Я покажу тебе своего Малевича, Родченко и Фалька. И многое другое. Послезавтра! — Вдруг увидел Казимира, который беспокойно суетился в ногах, который передними лапами пытался уцепиться за штанину Ильи, взобраться наверх, заглянуть в лицо хозяину…. — У меня аллергия на котов, — заявил Бахтияров и поспешно вышел вон. Как-то слишком поспешно. Настолько, что не дождался даже ответа Ильи. Или ему и вовсе ответ был не нужен? Илья уселся на пол и приютил на коленях Казимира.
Кот успокаивался и убеждал себя, что этот хищник уже увидел всё, что хотел, что больше он не придёт сюда, что оставит его человека в покое. Он старался развеять довольно явственное облако чужой энергии, всё ещё заполнявшее пространство под потолком, пытался не обращать внимания на новый запах, которым одарил его хозяина пришелец, словно пометил. Кот был занят и почти ни о чём не думал. Как бы ни был умён и дальновиден Казимир, он не понимал человечьего языка и слов о том, что будет послезавтра, не услышал. Он только чувствовал, как его человеку становится легче дышать, как просыпаются в нём уверенность и надежда. Илья сидел ещё не меньше получаса посреди героев своих же картин и картинок, автоматически поглаживая мерно урчащего кота, улыбаясь. Такой улыбки Казимир не помнил.

Через день Илья вымыл волосы и надел не джинсы. Очень долго стоял перед длинным узким зеркалом на двери ванной комнаты. Рассматривал себя. И ещё, уходя, он насыпал в миску необыкновенно много корма. Казимир заподозрил что-то неладное. И это неладное последовало: хозяин не пришёл домой. Кот знал, что это не обычные ночные похождения, после которых человек приходит смешным и несчастным, после которых приходится лечить его от сладковатого неприятного духа и головной боли. Пытался уснуть в недрах неубранной хозяйской постели, в привычных запахах, но не получалось. Сидел на подоконнике, наблюдая за глупыми птицами, нахохлившимися на оголявшихся ветках деревьев, птицы его раздражали. Ещё больше его раздражало то, что люди, ходившие по мокрому тротуару, были не теми, не нужными, лишними какими-то. Некоторые даже заходили в их дом. Но среди них не было хозяина.
Илья примчался только к вечеру следующего дня. С незнакомыми ароматами, деятельный и счастливый, хотя и с кругами под глазами. Сразу к компьютеру — лихорадочно работать, пока драконы, косматые войны, воительницы-принцессы и избавившиеся от наивности маги роились в его голове, пока этими образами, как дирижёр, руководил повелитель Орлиных гор. Казимир в негодовании и нетерпении даже заскочил на стол, смело прошёлся по клавиатуре и сунул нос в яркий дисплей, в котором хозяин рисовал толстенькой палочкой.
— Казимир! Не мешай!
Но Казимир и не думал подчиняться, он расположился на столе и внимательно следил за появляющимися на экране чёрточками, время от времени тянул морду к толстенькой палочке в руках у хозяина, незаметно пододвигался ближе и ближе. Илья отстранял кота, но тот начинал подбираться снова. Только когда уже было совершенно темно и на мониторе появилось очередное фантазийное изображение, иллюстратор остановился, сладко потянулся и как будто бы только сейчас по-настоящему заметил Казимира.
— Казимир! Знаешь ли ты, пуховая морда, как я счастлив? — Илья подхватил свою зверюгу и, прокрутившись вокруг себя, упал на спину на диван, прижав кота к груди. Он стал чесать за ушами и по голове — так, как Казимир любит. Дуть в морду — так, как тот не любит. Откровенничать со своим зверем — так, как тому нравится. Но вот то, о чём говорил хозяин, понравиться не должно было. — Вот кто я? Щуплый иллюстратор — ни сверходарённости, ни сверхвнешности, ни суперсвязей, ни бешеной харизмы. Чем я ему понравился? А он такой… Казимир! Ты бы видел его дом! Царские палаты! А его коллекция? Автографы! Авангардная ювелирка! А какая керамика! Я уж молчу о графике и живописи… Он собирает в основном русский модерн и авангард. Знато-о-ок! И это так ему идёт… Но ты же понимаешь, Казимир, что это всё не главное. Главное, какой он и какой с ним я. И понимаешь, с ним молчать легко. А это верный знак! — Илья блаженно улыбнулся и так и не сказал: что это за знак. Он так и улыбался. Потом, когда ему кто-то позвонил. И когда он ещё полночи дорисовывал сториборд для рекламы. И даже когда заснул под утро, свернувшись калачиком, — тоже улыбался. Казимир хмурился, обнюхивая спящего хозяина, не понимая, как воспринимать эту радость.
Однако несколько дней такого состояния — и Казимир привык к «новому хозяину». Он уже и забыл того хищника, что внёс сумятицу в атмосферу их общежития. Тем неожиданней было его появление в их квартире — по-видимому, для Ильи визит Тимура был тоже внезапным. Когда Илья открыл дверь, его как будто отбросило ударом в грудь. А гость улыбался и сверкал белой рубашкой и белыми зубами.
— Впустишь без предупреждения? — громко спросил он. — Я просто захотел тебя увидеть.
Илья даже зазаикался:
— Т-т-так з-з-здорово… Проходи! У меня, п-п-правда, не прибрано…
И Тимур ласково провёл кончиками пальцев по его лицу — снял растерянность — и решительно прошёл в комнату.
Кот едва сдержался, чтобы не зашипеть на царственного гостя. Он никак не мог понять, неужели его человек не видит, что пришелец не добр и не ласков, что его бархатный голос таит в себе угрозу, а плавные жесты призваны лишь усыпить бдительность. Но его человек не видел этого. Он мог создавать картинки, наполняя их вязью линий, шифром орнаментов и цветов, но вообще не был способен улавливать даже простенькие потоки энергии и считывать с них минимум информации. Впрочем, он и за Казимиром не признавал способности видеть несколько больше, чем видел сам. Казимир хорошо понимал это. Он совсем не переживал, что не мог разгадать рисунков своего человека, сколько бы ни пялился в монитор, но он прекрасно видел другие иллюстрации и само собой понимал: укуси он сейчас этого пришельца или иным способом выкажи своё презрение, человек был бы страшно разочарован или того хуже — решил бы, что это просто ревность.
— Показать новые иллюстрации?
— Нет. Я не за этим.
— Кофе?
— Нет. И не за этим. — Тимур притянул к себе хозяина квартиры, обхватил голову и старательно поцеловал, протяжно и сочно. И даже когда поцелуй прекратился, он продолжал обнимать Илью, смотрел с улыбкой на блаженное лицо. — Я заехал просто так, образовалось время между мероприятиями. Решил, отдохну у тебя… Хочу договориться с тобой по поводу субботы.
— А что в субботу?
— Приглашаю тебя сначала в «Экспофорум», там графики-электронщики выставляются, а потом на мероприятие за город, в Выборг.
— Ты появишься со мной на публике?
— А почему нет?
— Н-н-ну… Ты и я — такие разные…
— О, да! Грандиозный мезальянс! — захохотал Тимур.
— Да и зачем тебе такая слава? — не унимался Илья.
— Тебе не стоит печься о моей репутации, я в сознательном возрасте и в совершеннолетнем уме. Более того, моё положение как раз позволяет мне порой посылать общественное мнение ко всем чертям. Поэтому я заеду за тобой в субботу!
— Учти, у меня нет фрака!
— Учту. — И красавец-хищник вновь властно целует ошарашенного Илью в губы. — И ещё: я осторожно поинтересовался у одной престарелой дамы из «Русского музея» по поводу частной, негласной экспертизы предполагаемого Малевича. Это можно организовать. Тебе ведь важно иметь подтверждение подлинности?
— Э-э-э… важно.
— Не покажешь ли ты мне эскизы?
— Э-э-э… Конечно покажу. — Илья вывернулся из царственного захвата и полез в шкаф, на антресоли. Вытащил зелёную картонную папку с выпуклыми буковками «ИЛиЯ Комакадемии, Ленинград» и торжественно расположил её на диване. Тимур осторожно присел рядом и позволил хозяину раскрыть папку. Внутри проложенные тонкой матовой бумагой несколько неодинаковых по размеру плотных пожелтевших листов. Илья благоговейно снял тонкие покровы и пододвинул Тимуру первый эскиз. На нём акварелью и тушью нарисован совсем небрежно человечек с ведроподобной головой и со спиральным узором на колготках. Знаток русского авангарда вдруг вытащил из кармана складную лупу, склонился над изображением, вернее над надписями. Поцокал. На следующем листе — ещё один человечек в футуристически-кубическом обличье: в зелёном трапецевидном колпаке, в серых галифе, в рубахе с рукавами-крыльями. Тимур изогнул бровь. Остальные листы — сплошь чёрным итальянским карандашом, изредка тушью — эскизы занавесей и декораций, обильно снабжённых вердиктами: «Много», «Глупо», «Переделать», «Конец» и др. Их Тимур посмотрел быстро, только завис на последнем. Опять вытащил лупу, пошарил ей по всей поверхности картона. Поднял глаза на притихшего Илью:
— Илья, ты же видишь это? — как-то безумно прошептал он. — Вот ведь он! Чёрный квадрат! Здесь он родился!
— Да, но на этом эскизе нет авторских пометок…
Тимур порывисто встал, обхватил плечи Ильи руками:
— И всё это время эскизы хранились здесь, в старом шкафу? Илья, ты понимаешь, что нужна экспертиза?
— Понимаю…
— Я найду людей. А ты… А ты убери-ка пока обратно! И хватит вести маргинальное существование! В субботу едешь со мной! И сейчас… я хочу есть, поедем куда-нибудь культурно перекусим! — Тимур не просто улыбался, он искрил, он излучал тепло и оптимизм, не ребяческий, максималистский, а взрослый, сдержанный. Незаметно для Ильи гость ногой отодвинул кота, который мешался внизу. Казимир не выдержал, зашипел. Но хозяин не заметил мелкого инцидента, он убрал зелёную папку обратно, судорожно стал переодеваться, выключать компьютер, перекручивать пучок на голове — и всё под лучистым взглядом своего обожаемого господина.
В коридоре сдержанность восточного принца всё-таки лопнула: он придавил Илью к стене и с силой прижался сам, сжал на нём руки, вобрал его губы и даже что-то промычал в них нечленораздельное. Тимур пронизывал стиснутое тело токами страсти и теплом парфюма, и это была не похоть, нет. Это то редкое томление одного человека по другому. Илью даже затрясло от осознания этого факта, от этих требовательных, горячих ладоней, от уверенного дыхания, от сильного стука этого респектабельного сердца.
— Нет, мы пойдём ужинать! — близко-близко выдохнул Тимур, улыбаясь. И они, распалённые, вывалились в подъезд и хлопнули дверью. Казимир сел в коридоре и с укором смотрел на эту самую хамку дверь. Весь вечер.


 
Часть 3
Казимир видел, что все его усилия напрасны. Запах и свет человека-хищника пропитали его хозяина насквозь. Тёплая, родная аура сменилась холодным болезненным огнём. Илья лихорадочно работал, урывками спал, всё дольше и дольше пропадал неизвестно где, с восторженным лицом говорил с кем-то по телефону, не брал кота на руки, не разговаривал с ним, не чесал за ухом. Теперь полосатое кресло было всегда безодёжно оголено. Это было место для человека-хищника. Для Казимира кресло превратилось в ненавистный предмет интерьера, он расцарапал обивку и уронил на него кружку с остатками холодного кофе. Но Илья не то чтобы не заметил… он заметил, расстроился, но даже не отругал. Он как будто отсутствовал, даже находясь в квартире, он всё время был где-то далеко, с кем-то далеко.
А сегодня он опять собрался уходить: душ принял днём, погладил чистую рубашку, приготовил сумку с длинным ремнём и, главное, вытащил три листа со своими работами и бережно закрыл их в большой серой папке. Казимир знал, что эту чудовищную картонную штуковину хозяин вытаскивает редко и по важным случаям, а после приходит пьяным. Кот сидел на подлокотнике дивана и внимательно наблюдал сборы хозяина, когда раздался звонок в дверь. Илья радостно вздрогнул, улыбнулся и даже подмигнул Казимиру. Но кот знал: тот, кто пришёл, — не опасен; поэтому остался на диване.
В узкий коридор шумно ввалился светловолосый мужчина, вместе с ним квартиру заполнил алкогольный дух. Илья растерянно отступил, он не Жигалова предполагал увидеть.
— Что, Илюшенька? Не ожидал? А вот он я! — Жигалов схватил Илью за рубашку, толкнул на себя, прижал к стене. — Что же ты, мой мальчик, не отвечаешь на звонки? Почему не пришёл в «Ко-ко-ко»? Я, как идиот, ждал тебя полтора часа! Кудахтал там!
— Я тебе и не обещал, что приду!
— Если ты меня зовёшь, то я тут как тут! А на моё приглашение ты забил?
— Я тебе ответил «нет»! И вообще! Руки свои убери!
— Он мне ответил «нет»! Да ты пидорасик жеманный: сегодня «нет», завтра «да-да-да»!
— И завтра «нет»! Отвали, я сказал!
— Да что ты о себе возомнил? Тебя е*ёт приличный человек: не спидоносец, не садист, не нарик, не жмот! При-ли-и-ичный! Кому ты нужен кроме меня! Неблагодарная тварь!
— Я тварь! И отвали от меня! Всё!
— Нет, Илюшенька! Очевидно, что мы не всю программу выполнили! Давай, поскули подо мной! Ощути, что только я тебе нужен! — Жигалов сжимал бывшего любовника, впивался пальцами в его тело до синяков, старался зубами достать до горла, показывая свою пьяную отчаянную страсть. Илья же отбивался и выкручивался как мог. Пыхтение и ёмкий лаконичный мат. Ни у того, ни у другого не получалось добиться своего. — Что же ты выё**ваешься? Где же твоя бл**ская сущность! Ты мой и больше ничей! Тебе разве плохо было со мной? Никто не будет тебя иметь так же, как я! Иль-иль-я-а-а!
— Отъ**бись от меня! Иди ты…
— Ты мой! Пойми! Я лучшее, что с тобой…
И вдруг какая-то сила оторвала неудачливого любовника от Ильи и бросила в стену. Эта сила — белый от ярости Тимур.
— Что это? — брезгливо указал на Жигалова вошедший.
— Э-э-э… — Илья покрылся красными пятнами, он вовсе не хотел, чтобы Тимур знал о его никчёмной личной жизни.
— Да ты кто такой? — Жигалов оторопело уставился на обидчика.
— Э-э-это мой работодатель, — поспешил уладить Илья.
— Я не только работодатель! — железным голосом перебил Тимур. — Илья мой… д-друг, и вам следует раз и навсегда убраться отсюда. И никогда не возвращаться!
— А-а-а! — у Жигалова налились свирепостью глаза. — Ты нашёл себе нового е*аря? Ты жалкая шлюха! Да ты посмотри на него! Он выжмет тебя и кинет! Он вставляет глубже? Или, может, он тебя купил? Ты стал продажной девкой?
— Что ты несёшь?
— Выход здесь!
— Да кто ты тако-ой? Работодатель он Ильюшенькин! Знаем мы таких работодателей! Сука! На чужое заришься? Сука! Давай, я мордасы-то твои лощёные изукрашу! Сука! Ну? Чего? Сипуешь? — пьяный Жигалов принял псевдобоксёрскую стойку и стал махать кулаками. Конечно, никакого устрашающего воздействия это не произвело, наоборот, Тимур презрительно ухмыльнулся. — Ты лыбишься? Ты лыбишься, сука! Получи! — И Жигалов сделал выпад, он почти достал Тимура, но тот в последний момент увернулся, и кулак касательно задел его щёку, оставив лишь лёгкую царапину от массивного кольца. Тимур выгнул бровь и как-то неприятно изменился в лице. Он резко двинул левой рукой, ребром ладони прямо по шее Жигалову, тот засипел и сжался. Тимур правой схватил того за редкие волосы и дёрнул голову на себя, на взметнувшееся вверх колено и тут же толкнул пьяного бедолагу в сторону двери. Тот упал и треснулся лбом о косяк. И странно затих!
— Блин… — Илья кинулся было к телу у двери, но Тимур его задержал:
— Не смей! Таким, как он, ничего не бывает: мозги ватные, нечему ударяться. И не смей его жалеть! Ещё не хватало, чтобы всякие жлобы меня оскорбляли… и тебя… Его не будет больше в твоей жизни, — сказал как отрезал стальным звенящим голосом, как ножом.
И действительно, Жигалов вдруг зашевелился. Он медленно повернулся. Из носа хлещет кровь, да и взгляд уже совсем не пьяный. Злой, ненавидящий. Он с трудом встал, опираясь на дверь и на стену, и прошипел в сторону Ильи:
— Ладно, Илюш-ш-ша, прощай. Я не забуду это, ш-ш-шалава пидорская…
Жигалов уныло вышел прочь, вытирая рукавом кровь на лице. Только Казимир проводил его, выглянув в подъезд. Илья и Тимур смотрели друг на друга.
— Так-то он неплохой… — прошептал Илья.
— Хм… Значит, он прав, сказав, что ты его? Что ты шалава и девка?
— Нет.
— Не жалей! — Тимур шагнул к Илье. Обхватил ладонями его лицо, заглянул в глаза каким-то особенным взглядом: заботливым, участливым, ободряющим. Даже не верилось, что мгновение назад этот красавец был как чёрный ягуар — опасен и оскален. — Теперь у тебя есть я. И никто не смеет тебя унижать. Ты приготовил свои работы?
— Да.
— Тогда нам нужно спешить. Бромберг в «Этажах» ждёт нас. Ты расстроен?
— Я чувствую себя мерзавцем.
— Из-за этого жлоба?
— Да. Когда-то Жигалов мне помог. Он проезжал мимо, когда меня запинывала шпана местная. Он остановился и разогнал козлов. Помог…
— Стоп. Ты считаешь, что теперь вечный должник перед ним? У него что? Чувства, преступно мной попранные?
— Нет. Чувств никаких нет. Да и долга тоже… Всё это было давно, и ни он, и ни я этого никогда не вспоминали. Да и встречались мы всё реже и реже…
— Значит, отставить рефлексию и приступ ложной совести. Чувств нет — и это главное. Главное ведь? Тем более думаю, что он женат.
— Да.
— Считай, что его семья нам только спасибо сказала за эту прощальную сцену. Ну? — И Тимур нежно приложился к губам Ильи: успокаивал, уговаривал, обнадёживал. — Где работы? Поехали.
Илья с трудом оторвался от такого нежданного спасителя, защёлкнул папку с картинами, накинул куртку, натянул стыдно сношенные ботинки и направился уже на выход. Только в последний момент он оглянулся на Казимира, что вытянул шею в ожидании объяснений, передал папку Тимуру и со словом «щас» побежал на кухню, чтобы насыпать коту корма в миску.
— Не теряй меня! — сказал он серьёзно коту, засеменившему за ним. — И не скучай!
Кот не ответил, а равнодушно посмотрел на полную миску и запрыгнул на подоконник. За стеклом ледяная морозь ноябрьского дождя. Даже глупые птицы где-то прячутся. И только его хозяин стремится наружу. Вот он укладывает серую папку на заднее сидение огромной чёрной машины. Вот он садится внутрь этой сверкающей железяки. А с другой стороны садится человек-хищник, он похищает его хозяина. Тимур поднял взгляд, увидел кота в окне и триумфально улыбнулся. Сел. Машина рванула сразу — поспешно и бравурно. За ней понеслась грязная собачонка, заливаясь то ли от восторга, то ли от негодования визгливым лаем.
Казимир же понял, что его человек не придёт сегодня. И оказался прав. Печально. Казимир не стал катать белый ластик, не полез в нечаянно открытый шифоньер — место ужасно любопытное для кота, — даже полосатое кресло оставил в покое. Он был занят другим: он тревожился.
Илья, счастливый и морозный, пришёл только на следующее утро. Казимир видел, как его привезла всё та же чёрная машина. Хозяин был без серой папки. От него пахло экзотическим дымом, усталостью и человеком-хищником. Илья упал на диван и, видимо, пытался уснуть. Но мешала блаженная улыбка, какие-то неясные мысли, предчувствие новой жизни. И только мерное мурчание Казимира и тепло его мягкого тела усыпили человека, погрузили его в какой-то приятный сон.

В этот же день, к вечеру, в их тихое жилище ворвалась шумная гостья. Илюхина однокурсница — Варвара Малышкина. Её фамилия, как издевательство, только подчёркивала внушительные габариты. Варвара появлялась всегда без предупреждения, заполняя собой всё пространство. Она из тех, кого всегда много. Слишком шумная, слишком импульсивная, слишком большая, слишком своя. Казимир относился к Варваре как к недоразумению, но доброжелательно. Он даже позволял взять себя на мягкие коленки, дуть в морду и говорить всякую чушь.
— Что, Казимирище? Хозяин твой сыт, знаменит, так и друзей побоку? Застила ему зенки звёздная пыль? А ты куда смотрел? Лапой бы ему по довольной мине, дескать, звони Варьке, делись новостями, а то представляешь, прихожу я вся такая фря богемная к Бромбергу, кофе с макаронами поглощаю, а мне одна городская сумасшедшая с видом всеведущей пифии говорит, что на четвёртом, там, где новая выставка, добавили внезапно работы известного тебе художника. И губы так надула, курва силиконовая! Она знает, что Илюшка каким-то образом втиснул картинки в «Этажи», а я, его, можно сказать, наперсница и платоническая любовь, не при делах!
— Да ладно тебе! Всё неожиданно получилось! — Илья налил в стаканы кьянти, один передал толстухе. — У тебя-то как дела?
— Ты мне зубы не заговаривай! Мне эта курва сказала, что тебе протекцию составил Бахтияров! Где это вы с ним пересеклись?
— Я для «Северного сияния» иллюстрации делаю по одной фэнтезийной книжице, на вторую часть уже подписался. Вот… благодаря этому и познакомились.
— Не делай из меня дуру! С каких это пор ясновельможные с потными фрилансерами дружбу водят? Давай, за твой успех! — Варвара стукнула стаканом о стакан так, что красное сухое выплеснулось ей на пальцы, отхлебнула сразу половину и сморщила курносый нос от кислятины.
— И за твой… — Илья чуть пригубил вина. — Я не знаю, как так получилось… Встретились, он заинтересовался.
— Заинтересовался чем? Твоим талантом? Или плошками этими пролетарскими? Кротостью взгляда и мягкостью души? Или всё-таки задницей распутной?
— Я не знаю, сам в шоке.
— Колись, мелкий развратник! Соблазнил небожителя?
— Значит, ты думаешь, что я могу привлечь человека только как распутная задница? — Илья попытался не отвечать напрямую.
— Нет, но задница может быть в твоём случае поводом. А талант и кротость душевная — самыми верными возбудителями и закрепителями. Вот я! Жопа как шкаф, сиськи козьи, даже волосья не вьются и не шелковятся. Не Анджелина Джоли и даже не Нонна Мордюкова! Но чуткая душа, золотые рученьки и е*нутая фантазия ведут меня под венец! Так-то!
— Ого! Ты выходишь замуж? Это за кого?
— За шведа одного. И заметь, моложе меня, блондин с голубыми глазами, вот с такой талией, — она показала пальцами кольцо, — смотрит на меня, как на мадонну! Если уж на мою жопу позарились, то на твою расчудесную тем паче!
— Где ты его откопала? Он художник? Скульптор?
— Нет! Он химик, у них компания занимается тюнингом машин, он же создает краски и лаки необычные. Мне понадобилась красочка для «Метаморфоз» специфическая, мне и посоветовали их фирму, вернее филиал. А там чудесный блондин из варягов как раз делился опытом! Так и закрутилось!
— Так ты уезжаешь?
— Да, у Ларса дом в Мальмё, он верхний этаж мне под мастерскую отдаёт. Так что — по отерсэнде, милая отчизна!
— А как же твоя мастерская на даче недалеко от Отрадного?
— Сестре оставлю, она собирается туда переезжать.
— Малышкина, а ты не очень поспешно это делаешь? Я тебя месяц назад видел, ещё никакого шведа рядом не было.
— Илюша, жизнь коротка, а у бабы ещё короче. Пока запал на меня молодой и красивый, буду пользовать его и тело, и возможности. За сорок мои ясны очи и добрая душа уже никому и даром не понадобятся. Чего тянуть кота за подробности. Спокойно, Казимир, не про тебя это. А тут я, может, и ребёночка сваяю, а не только гипсовые головы. — Малышкина была скульптором. — И тебе говорю, если ты всё ещё раздумываешь, измеряешь комплексы всяким там неравенством социальным, то наплюй. Тянутся ручки у красавца Бахтиярова к твоему тельцу, дай ему оного и выжми из него связи, деньги, соки — всё, что ранимой душе художника надобно. Хотя… — Варвара горько вздохнула. — Ты тютя, не сможешь охотмутать этого царя зверей…
— Тимур меня зовёт к нему переехать, — неожиданно выдал себя Илья и покраснел.
— И что тебя держит? Пока зовёт, езжай! Собери свои картонки, тарелки, железо, Казимира, избушку на клюшку — и гоу на барское тело!
— У него на котов аллергия.
— Чёрт! Ну привези Казимира ко мне, я тоже уезжаю, а Рублика оставляю на Маньку, сеструху свою. Она и псинку мою покормит, и Казимира уважит. Да и сам сможешь приезжать.
— Н-н-не знаю…
— Так и просрёшь свой шанс!
— Я подумаю над твоими словами.
— Наливай мне ещё кислятины итальянской! И выпьем за нас, таких востребованных и талантливых! Чин-чин!
Малышкина заняла собой весь вечер, отлучив Илью от компьютера и от его сумбурных мечтаний. Подруга со смехом рассказала про неудачный первый секс со шведом, о том, как пыталась накормить своего скандинавского обожателя окрошкой с редисом, о том, как ей осточертело заниматься лепниной во дворце какого-то новоявленного нувориша от шоу-бизнеса, о том, что так и не завершила ремонт на даче, «да и похер с ним». И как лейтмотив всей болтовни: не упусти свой шанс, куй железо, пока горячо, хватай удачу за хвост… И Илья всё больше укреплялся в мнении, что Варвара права: нужно наплевать на комплексы, на сомнения, нужно не упустить и что-то ещё про окрошку и ремонт.
— Я ведь уже через три дня буду у варягов, — проникновенно высказалась пьяненькая Малышкина, уже выходя из квартиры. — И я хочу знать, что мой товарищ пристроен и обласкан. И в следующий раз, когда приеду, то не три работы в «Этажах», а персональная выставка чтобы была! Обещаешь?
— Обещаю. — И Илья чмокнул её в висок.
«Действительно, чего я сопротивляюсь? Отчего не верю в себя? Потому что так не бывает? — это Илья перебирал все аргументы, мозговал под нежный моторчик мурчания Казимира. Не спалось. Несбыточные мечты терзали. — Тимур из другого мира. Он сильный, волевой, умный, цепкий, богатый, в конце концов. А я? Я ведь никогда не обманывался на свой адрес: не борец, неудачник, слабак. Да и масштабы моего таланта сомнительны. Не Ван Гог. Но если упущу его, то вдруг больше никогда и не вытяну свой лотерейный билет! Варька права: если он мне нравится — а он мне очень нравится, — то нужно попробовать. Вряд ли надолго, вряд ли любовь, но ведь лучше и правильнее, чем редкие перепихоны с Жигаловым или разовые выступления в какой-нибудь малоизвестной компании под пьяную или подкуренную лавочку. А вдруг он больше не позовёт? Вдруг это у него как-то несерьёзно вырвалось, неосторожно? Не позовёт — значит, не судьба!» Мысли Ильи крутились и крутились по кругу, перебирали все мелочи совсем свежих воспоминаний: поцелуи Тимура, удивлённый Бромберг, взгляд Жигалова, увещевания Малышкиной и опять Тимур. Однако ни разу Казимир, который припал к нему там, где сердце, успокаивал, развеивал дурную ауру, утеплял и убаюкивал.
Казимиру удалось бы, он бы обязательно справился с этим болезненным огнём, но хищник зачастил. Уже через день (через такой спокойный, такой уютный день только вдвоём в четырёх стенах) он объявился. Принёс с собой две подарочных коробки коньяка, что подороже, кусочки сыра-ассорти в вакуумной оболочке, виноград, персики. Пришёл и завладел пространством, обнулил все Казимировы усилия по воссозданию гармонии и покоя. Илья сразу как-то подобрался, приготовился впитывать, обожать, уступать, тихо восхищаться. Гость запросто снял пиджак, галстук и даже тяжёлые часы, расстегнул воротниковую пуговку, закатал рукава: он приготовился расслабляться. Тимур смеялся над стаканами, что вытащил хозяин квартиры для коньяка, весело нанизывал на шпажки сыр, виноград, оливки, рассказывал какие-то необыкновенные истории про издателей, искусствоведов, галеристов, коллекционеров, знакомых Илье только понаслышке. Он пришёл просто так. Устал. Соскучился. Вдруг остро ощутил потребность увидеть, поболтать, напиться. Повелитель Орлиных гор в домашних тапках и без хищного взгляда. Тимур наливал и наливал растаявшему от доверия Илье, и тот быстро пьянел, становился раскованным и даже смелым.
— Ты знаешь, что ты удивительный? — это Тимур наклонился над Ильёй, нежно касаясь прядью чёрных волос его лба.
— Удивительный? В смысле «нечто неудобоваримое»?
— Нет. В смысле «нечто непостижимое». Ты первый, кто не просит меня о помощи, кто не навязывает мне своё творчество, кто не звонит мне первым, не тащит меня к своим непризнанным друзьям, не выжимает из меня участия и средств.
— Но ведь ты же помог мне…
— Да ну? А сколько я тебя уговаривал?
— Недолго. На самом деле я очень горд, что ты предложил мои работы. Меня прямо-таки распирает от чувства собственного величия!
Тимур вдруг положил ладонь на бугор в штанах Ильи.
— Распирает? Здесь?
— И здесь. — Осмелевший хозяин квартиры и «собственного величия» провёл снизу до самой шеи по обеим рукам человека-хищника, потянулся к его губам губами, но Тимур отстранился.
— Меня тоже распирает, поэтому давай лучше выпьем ещё.
— Чем это лучше?
Тимур сел обратно в полосатое кресло, налил ещё коньяка в стакан Ильи и сам смочил губу огненной жидкостью.
— Илья, такой уж я человек. Наверное, это снобизм, но я не могу здесь… у тебя, — он беспомощно обвёл глазами убогую обстановку. Получилось именно беспомощно, не брезгливо, не презрительно.
— Ерунда! — Илья залпом выпил дорогой напиток и решительно соскочил с дивана, чуть не опрокинув табуретку с закуской и алкогольным набором. Лихо оседлал колени Тимура, обнял за шею. — Я-то уже готов… Ты меня споил, раззадорил, приблизил — теперь отвечай…
Он стал целовать красивое лицо своего господина-гостя — порывисто и терпко. Добрался и до губ, впитал в себя жадно, отгоняя всяческую мысль, пусть даже самую здравую и самую малую, чтобы остались только чувствования. Илья ощущал тугость кожи, запах лимона и полыни, вкус соли и железа, тепло сильных рук, тягучесть сознания. Тимур отвечал и даже перехватил инициативу, повелевая губами и пальцами. С каждым движением они всё больше становились частью друг друга. Мешала только одежда, чтобы слиться окончательно. Поэтому Илья чуть отстранился и стащил с себя футболку, стал аккуратно расстёгивать пуговицы на рубашке Тимура, следуя губами за открывавшейся полосой бронзового тела, ниже и ниже… Тимур зарылся пальцами в волосы, стянул с них резинку, что удерживала пучок, ласково растрепал длинные волосы. Илья же совершенно уже сполз с его колен и расстёгивал брюки. Как мог нежно обхватил ртом через белую ткань горячий орган, ещё и ещё раз, пока Тимур не выгнулся навстречу его лицу, пока не зарычал…
Хищник почти страстно обхватил лицо сидевшего между его ног Ильи, впился в губы — кратко, цепко, без томности и неги. Дёрнул его тело вверх за плечи и повалил на готовый к тяжести диван. Умело вывернул какого-то полуобморочного Илью из его домашних штанов, скинул ненужную рубашку и спустил на колени свои брюки и бельё, оголяя слишком белую полосу на ягодицах. Тимур, как большая опасная кошка, прильнул к своей жертве, прижал чужие руки, чтобы не мешались в процессе «поедания» плоти, впился зубами в шею, в плечо, жарко задышал в подмышку, цапнул сосок, но жертва только глубже падала в глубины ирреального мира. Илья обхватил ногами сильные бёдра, они почти стали одним целым, почти не дышали кислородом, а дышали друг другом… Но… Вдруг что-то пушистое, шёлковое, живое легло Илье на шею, и сразу он услышал вскрик:
— Бля-а-а…
И сразу единство рухнуло, стало легко, но холодно: Тимур отпрянул от него, лишил его тяжёлых рук и горячих спазмов, что уже вырывались из тела. А на грудь взобрался Казимир. Кот обеспокоенно уставился в лицо хозяину, как бы спрашивая: «Ты жив?» Ткнулся мокрым носом в подбородок…
— Блин, Казими-и-ир! — взвыл Илья и столкнул гибкого, неподатливого зверя с себя. Сел. Попытался обнять Тимура, который потирал шею. Но тот раздражённо обернулся:
— Вот видишь! Я не могу тут… у тебя!
На шее красовалась борозда от кошачьего когтя, она вспухла и налилась красным. Из глаз хищника сочилась обида и гнев напополам.
— Тимур, — жалобно начал оправдывать кота Илья. — Казимир, наверное, меня защищал так… Мы помажем чем-нибудь… Иди ко мне… Я сейчас закрою его в ванной комнате… Тимур…
— Нет. Я не могу. — Тимур встал и стал заправлять полуопавший член в трусы, застёгивать брюки, поднял с пола рубашку…
— Тимур… Это же ерунда.
— Я не могу здесь. — Гость с бронзовым телом с ненавистью посмотрел на кота, что сидел рядом со своим хозяином, успев занять место, где только что сидел Тимур. — Прости… Не могу. Переезжай ко мне!
— Но… — Илья тоже посмотрел на Казимира… — Зачем я там тебе? Я просто могу приезжать.
— Я похож на того, кто будет ждать разовых перепихов? Я не такой человек; если есть тот, кто мне нужен, пусть он будет рядом. Да и дело не только в сексе… не так ли? Переезжай ко мне! Что тебя держит в этой квартирке?
— Но… Казимир…
— Это проблема?
— Н-н-нет, не проблема… — запнулся Илья. И отвернул взгляд от кота, оттолкнул его морду от себя.
— Илья! — Тимур вдруг превратился в того самого повелителя Орлиных гор. Он уже практически застегнул рубашку, развернулся к голому, растрёпанному, растерянному хозяину квартиры: — Прямо сегодня! Поехали? Решайся!
— Поехали.
— Ты меня не понял! Давай соберём вещи! Твой компьютер, твои работы, всё, что для тебя важно, и уедем. Так, чтобы совсем! Враз! Без тягомотины сомнений!
— Сейчас? Ты хочешь, чтобы мы поехали прямо сейчас?
— Да!
— Но…
— Хорошо, я понял. Я пойду. — Он продолжил надевать часы, потом галстук, потом пиджак, потом туфли… и всё очень быстро, не давая времени остановиться, ускоряя его колёсики… Он сейчас уйдёт. «Так и просрёшь свой шанс!» — загудело в голове у Ильи.
— Я согласен, — тихо сказал Илья. — Поехали.
И время остановилось и даже медленно закрутило назад. Тимур улыбнулся и шагнул в комнату.
— Ты знаешь, что ты удивительный? Я буду тебе помогать…
И дальше время опять понеслось вскачь. На все сборы хватило сорока минут: Тимур разобрал компьютер и перетаскал все составляющие рабочего места в машину, одетый «в доброе» Илья накидал лучшие вещи в большую сумку и растерянно оглядывался: что бы ещё взять?
— Мы возьмём ещё твои работы и твою коллекцию: нехорошо оставлять их в одинокой квартире. Во-первых, опасно, во-вторых, неправильно… — подсказал Тимур, стряхивая с пиджака аппаратурную пыль.
— Думаешь? — как-то автоматически ответил Илья и полез в шифоньер. Упаковал в большую серую папку несколько энгровых листов (не все) и торжественно вытащил зелёную папку с надписью «ИЛиЯ Комакадемии, Ленинград». Посмотрел на серпасто-молоткастые тарелки: — Фарфор оставим здесь!
— Или позже заберём, — добавил Тимур, подхватил обе папки и понёс в машину.
Илья остался один в комнате: такой пустой без глаза монитора и с провалом гроба-шифоньера. Оглянулся, увидел Казимира. Кот был возбуждён, он ходил туда-сюда по подоконнику, нервно дёргал хвостом. Что-то кольнуло за грудиной, но Илья заставил себя не думать. Он взял со стола телефон, набрал.
— Варь, привет!.. Ты не уехала ещё?.. Когда?.. Я рад за тебя!.. Здорово!.. Варь, я, собственно, зачем звоню. Ты говорила, что я могу Казимира к тебе на дачу увезти. Сестра-то там у тебя?.. Нет?.. А где?.. А-а-а… Так я могу ей отдать?.. Да, я уезжаю к нему… Нет… Нет… Да… Спасибо… Да… Я потом тебе позвоню, расскажу… Хорошо, собирайся! Ты позвони своей сестре насчёт меня. Прямо сейчас! Слышишь?.. Ага… Да, я помню её адрес, там ведь на первом этаже направо?.. Хорошо… Конечно счастлив… Спасибо тебе! Целую!.. Пока.
Илья накинул куртку, засунул в её карман телефон и зарядку для него, проверил, здесь ли кошелёк, и решительно подошёл к подоконнику. Снял подвижное, пушистое тельце, прижал к себе и, по-прежнему избегая кошачьего взора, поспешно направился вон. Казимир замер в его руках, но маленькое сердце вдруг отчаянно застучало, и хозяин это чувствовал. Хлопнула дверь.
Комната вновь наполнилась немотой стен и плавностью времени. Только сейчас эта немота была совсем мёртвая и безнадёжная. Весело было лишь на тарелочках, что смотрели оптимистическо-историческими фразами с полки: «Кто не работает, тот не ест», «Капитан страны Советов ведёт нас к новым победам!», «Запишись в ОСОАВИАХИМ!», «Будущее за нами!» Всё вокруг сомневалось в последнем…
 

Часть 4
В машине Тимур принялся рассказывать о какой-то Гертруде Ивановне — богемной старушенции, знатоке русского авангарда, искусствоведе и коллекционерше, основательнице музея в доме Матюшина. О том, что он уже поговорил с ней, о том, что она просто-напросто не поверила в существование папки с неизвестными эскизами к «Победе над Cолнцем». Илья не особо слушал, сумбур в голове и какой-то шум падающих камней мешал сосредоточиться. Да ещё и Казимир дрожит у него на груди, крутит головой, медленно подбирается выше и выше. Похоже, разодрал футболку… Илья уверял себя, что эта кошачья дрожь-паника вызвана страхом перед улицей, перед незнакомым кожаным нутром машины, ведь Казимир — домашний кот, негулящий…
А Тимур гнал машину по улицам и проулкам как сумасшедший. Должно быть, опасался, что Илья передумает, что это царапающееся существо на его груди как-то уговорит его вернуться. Ехать нужно было на окраину города, туда, где вонючие хрущёвки соседствовали с новенькими, ипотечными, но и такими же безликими высотками спального района. И улицы были за Тимура — ни одной пробки на дороге, ни одной еле передвигающейся уборочной машины, только зелёная улица и безлюдные пешеходники. Время от времени Тимур ободряюще пожимал предплечье Ильи или касался шеи, чуть ниже уха. Того это действительно укрепляло и внушало уверенность и предвкушение счастья. А, как известно, предвкушение счастья самый сильный мотиватор — и самый глупый…
Младшая сестра Илюхиной приятельницы — Манька или, как её называла Варвара, Манон. В отличие от сестры Манька была стройной и привлекательной, хотя красота уже поистаскалась, алкогольно припухла местами, полиняла от нездоровой пищи и дешёвой обильной косметики. По профессии Манька была никем: розовая мечта детства быть примой-балериной сорвалась ещё на старте, так как в общем-то небесталанная девочка уже в балетной школе проявила нетерпимость к боли и нудным плие, повышенное чувство собственного достоинства по отношению к грубости педагогов, а позже ещё и слабость на передок. Разочарование «сценой», как томно выражалась Манон, низринуло её на дно богемной жизни. На самом деле ни сцены, ни богемной жизни она не видала, с миром искусства её связывало только родство с успешной сестрой. Варвара всегда радушно помогала ей, жалела, лечила, верила в неё. И Манька этим откровенно пользовалась: нигде не работала, пила под личиной депрессии, истерично влюблялась и потом дралась со своими сожителями, подворовывала в гипермаркетах, влезала во всевозможные кредиты и сомнительные артпроекты…
«Рендж ровер» Тимура еле втиснулся на площадку около Манькиного дома. Местный алкаш пробудился от такого железного дива и загипнотизированно уставился на машину. Тимур притянул к себе Илью и поцеловал в губы, как обозначил:
— Давай недолго!
— Хорошо.
Казимир вытащил голову из тёплого нутра, из ворота хозяйской куртки, и холодный воздух поразил его своей агрессивностью, но кислород спасал, так как к облезлому дому цвета детской неожиданности прислонились десятки чёрных мешков с мусором. Здесь явно была антропогенная катастрофа локального характера — сломан мусоропровод. Казимиру не нравилось в этом новом месте, он засунул голову назад, в тепло и в запах хозяина. А Илья решительно направился в дом.
Манон встретила его при полном параде — в атласном халате леопардовой расцветки, поверх которого красовались розовые бусики с пёрышками, с какой-то выцветшей чалмой на голове и с кроваво-красными губами на бледном лице.
— И где же наш котик-котейка, серенькая шейка! — засюсюкала Манька, она выпустила красные загибающиеся когти, чтобы отскрести кота от Ильи. Но Казимир решил сопротивляться, и бог с ними, с этими уродскими ногтями — двухнедельной гелевой гордостью незнакомой дамы. Кот вцепился в футболку Ильи; жаль, что нельзя удержаться за сердце… Он всеми силами пытался не отделиться от того, кого любит и кто, безусловно, любит его. Чужие мокрые руки сжали его рёбра, но он тянулся и тянулся, не понимая, зачем ему надо быть у этой неприятной женщины. — Иди сюда, мой пусик! Сладкий котик! Мы уедем на дачку, там будет раздольно и весело! Самое то для животинки!
Илья отцепил коготки от своей футболки. Он по-прежнему не смотрел в круглые, испуганные глаза своего кота. Он деловито достал из кармана кошелёк, вытащил три бумажки и протянул Маньке:
— Это на корм. Казимир ест и нормальную пищу: супчик, рыбу, молоко пьёт…
— Разберё-о-о-мся! Только уж ты, Илюша, приходи нас попроведовать! Когда в следующий раз придёшь? — и сразу было понятно, что Манька спрашивает о деньгах.
— Ну… ты звони, если что… Я пока буду занят… Может, через недели три…
— Хорошо! — Манька убрала деньги в карман халата и поудобнее перехватила брыкающегося кота. — Нехилая машинка у твоего покровителя! — она мерзенько усмехнулась. — Чо уж мистер Икс не нашёл комнатки для котейки? Ну… ну… Казимир, успокойся! Я тебе молочка налью-у-у…
Илья наконец посмотрел на Казимира. И даже погладил его, но Казимир поймал руку хозяина, обхватил лапами, и Илья побежал… Только в дверях, почти не оборачиваясь, сказал:
— Не обижай его. Моего Казимира…
В машине он уставился в окно, вернее на какую-то точку на стекле. Пропустил пару вопросов от Тимура, принялся чихать, защипало в глазах, да ещё и дождь опять подгонял уныния…
— Илья! Посмотри на меня! — Тимур даже остановил свой могучий «рендж ровер». — Теперь ты со мной. Ты мне нужен. И я хочу тебя.
Тимур умел уговаривать… одним касанием, одним взглядом, одним беззвучным движением губ: «Веришь мне?» И Илья верил, он был вновь счастлив в этот момент…

…В этот момент привычный мир Казимира начал рушиться, оглушая треском стен, ещё недавно казавшихся прочными, и звоном бьющегося стекла. В ушах шумела кровь, или это он сам шипел на всё враждебное, обступившее его кругом. Кот отчаянно отбивался от цепких объятий Манон, и как только Илья скрылся из виду, та сбросила его себе под ноги. Казимир рванул в незнакомую прихожую, слепо ища выход в тупиках пыльных углов, перескакивая через залежи обуви, протекая под низкой старой тумбочкой, и, не найдя дороги вслед хозяину, замер, распластавшись на грязном коврике. Голос неприятной женщины пробивался сквозь шум паники в кошачьей голове, но Казимир не прислушивался к её фальшивым интонациям, он только видел, как к нему снова потянулись чужие красные когти, и сиганул прочь, уже вглубь квартиры.
На следующие несколько дней его домом стала пыльная щель между стеной и спинкой дивана. Он лежал там, тревожно подобрав лапы под себя, и восстанавливал силы, потерянные в неожиданном и сокрушительном бою с его новой реальностью. Манон честно несколько раз пыталась выманить кота из его укрытия, присаживалась на корточки и угрожала то куском дурнопахнущей чесночной колбасы, то щепкой куриного мяса, тот только пятился в темноту укрытия, и она сдалась, выматерила новую обузу и успокоилась тем, что придвинула к дивану плошку с водой и насыпала рядом горку сухого корма прямо на пол.
Последнее, о чём думал Казимир в это время, — о еде и воде. Все функции его организма словно замедлились, он впал в анабиоз и только дышал поверхностно и часто. Единственное, чего он на самом деле хотел, — это вцепиться в одежду своего человека, проползти весь недавний путь обратно под его курткой и уткнуться в горячую шею, пахнущую родным и безопасным, увидеть его нежно-золотое свечение…
Но Казимир ничего не чувствовал. Он был настолько ошеломлён и выбит из колеи, что потерял способность управлять невидимым светом, он не чувствовал хозяина и не мог залатать прорехи даже в собственной растрёпанной ауре. Кот без конца вспоминал руки своего человека, его горячее дыхание у себя на лбу, то, как это дыхание стал красть у него появившийся из ниоткуда враг, и укреплялся в мысли о том, что всему виной этот сияющий человеческий демон. Никогда бы его человек не отдал родное сердце в когтистые лапы, никогда не стал бы прятать глаза, разрывая нити, что связывали их столько времени, никогда не забыл бы, как Казимир обнимал его шёлковой лапой, отводя обиды и разочарования. Он не должен был так поступить, он не мог… Разве поступают так с теми, кого любят? С теми, кто любит и живёт ради этого? Казимир искал объяснения случившемуся, он не знал, какие тому причины могут быть в мире людей: аллергия, новый любовник, переезд на другую планету, — ничего из этого не было достаточным основанием разбивать преданное сердце. В мире Казимира был единственный человек, который его любит, и чужой яркий свет, окутавший его, заставивший не быть собой, поступать странно и неестественно. Коту не нужно было оправдывать своего человека, и обвинить его было не в чем.
Напротив, Казимир всё сильнее укреплялся в мысли, что его человека нужно спасать, что он единственный, кто может, кто обязан спасти, что в этом его, Казимирово, предназначение…


...Предназначение комнаты, которую отдал Илье хозяин «простенького» особняка с претензией на шехтелевский модерн, осталось для гостя загадкой: ни одного шкафа, ни одного стола, только круглая кровать посередине, лёжа на которой он чувствовал себя вишенкой на торте. Желанной и сладкой вишенкой. Настолько, что на несколько дней эта круглая кровать стала его домом. На ней он расслабленно лежал, ошалелый от самого внимательного, изобретательного, сильного и властного любовника, что он знал. Тимур приносил на круглую кровать еду и вино, поэтому к упоению телом добавлялось постоянное опьянение и какое-то сладостное беспамятство. Конечно, здесь он проваливался в сны: беспокойные и душные или игривые и светлые. На кровати он просто лежал, улыбаясь и не желая думать о том, что преступно не работать, о том, чем же он заслужил такое счастье, о том, что где-то за пределами этой комнаты есть другая жизнь и проблемы. Он даже не исследовал весь дом, хотя Тимур вовсе не препятствовал этому, наоборот, уезжая в офис, он шептал в ухо: «Не скучай без меня, в подвале есть вино, в гостиной плазма, там же библиотека, в пристрое бассейн, а на мансарде я собрал твой комп… С Бегичем не связывайся, он немой и совсем не эстет…»
Бегич — уже немолодой охранник, садовник, домоуправитель. Он жил в маленьком флигеле, почти будке, рядом с воротами. Вида он был угрожающего: совершенно лыс, по-восточному смугл, кривоног, узкоглаз, правое ухо уродливо рассечено и деформировано, во рту железные резцы, нос кривой. Несмотря на очевидный тюремный мачизм, Бегич передвигался мягко, скользко и как-то услужливо, в отсутствие хозяина стриг газон и кустарники, ел исключительно халяльную пищу. Илья видел Бегича только издалека, он даже не знал, «Бегич» — это фамилия, имя или кличка. Наблюдая из окна своей комнаты за этим верным темником повелителя Орлиных гор и круглой кровати, Илья даже подумал использовать его образ в работе над иллюстрациями к миру Калевана — например, сделать Бегича главой войска цурани… Но эта мысль была оставлена на потом, на другое время… А пока — только мир круглой кровати.
Илье казалось, что Тимур не оставлял его надолго, так много он спал. А вечером его небожитель был рядом, и время неслось стремительно и удивлённо, складывая минуты счастья в неровные столбики на весах судьбы. Он весело слушал истории разных богемных личностей, рассказывал сам какие-то сюжеты, смело целовал, целостно отдавался, вновь пил вино. Потребовал итальянский карандаш и бумагу, начал писать Тимура — обнажённого и царственного, лукаво смотрящего с эскиза угольным взглядом. И всё это было счастье — и физическое, и духовное. Мысль о том, что у счастья есть предел, посещала его только тогда, когда Тимур, уставший от любви и разговоров, засыпал, а это только глубоко за полночь…

…Только глубоко за полночь, когда стихали возгласы и звон посуды, Казимир выбирался из своей норы и прохаживался по квартире. Типовые человеческие жилища похожи друг на друга, как бетонные соты, но для кота всё здесь было совсем иначе. Немного придя в себя, он снова начал ощущать окружающий мир по-своему. Пространство заполнялось клубами чужой энергии, они сплетались и перемешивались, гостей тут бывало много. Теперь Казимир был окружён множеством резких непривычных запахов, происхождения которых он не знал и оттого пугался их. Он то и дело замирал, вытягивал шею и опасливо принюхивался. Труднее всего было не обращать внимания на едкий табачный перегар, перебивавший всё остальное, он пробирался в ноздри, пропитывал густую бархатную шкуру, заставлял кота намываться снова и снова, но избавиться от него было невозможно. На кухне ершилась окурками переполненная с вечера пепельница, а потускневшие ковры — пережитки совдеповской роскоши, что с прошлого века были развешены по стенам, — пропитались терпкой сигаретной затхлостью на целый век вперёд. Открывать окна было не по погоде, и Манон, склонная к декадентским эффектам в убогом антураже, оставляла по всей квартире куриться душные индийские благовония. От них у Казимира начинали слезиться глаза, а нос окончательно отказывался работать.
Кот усаживался на подоконник, там, где дуло с улицы в щель перекошенной рамы, и подолгу смотрел в темноту за окном. Он следил за каплями на стекле, в которых мерцали огни ночных фонарей, за тем, как ветер треплет почти облысевшие ветки, как бегут мимо редкие неприкаянные человечки… Казимир клал лапу на холодное стекло и сидел так, не двигаясь, до тех пор, пока не начинало светать. Небо затягивалось грязным разбавленным молоком, фонари гасли, и внизу среди деревьев появлялись первые утренние собаки со своими хозяевами — это напоминало коту его созерцательные развлечения в собственном доме, только теперь чужие фигурки не интересовали его, он был занят лишь одним — с тревогой и надеждой вглядывался в каждого, кто появлялся во дворе, в их разноцветные, ровные и рваные, уверенные и блёклые свечения…
Он ждал, что его человек придёт за ним, обнимет и заберёт. Неважно куда, главное — с собой. Посадит под куртку, где пахнет свежо и сладко, потреплет уши, горячо подует в шерстяной лоб, и они больше никогда не станут сюда возвращаться. Нужно было только подождать ещё немного — и Илья вернётся, вот только освободится от чар своего демона. Казимир теперь видел, как тонкая, но явная световая полоска тянулась за дома, за деревья и таяла где-то вдалеке, она вела к его человеку. И был этот свет ровным и золотым, разгораясь всё ярче, и Казимир успокаивался: значит, всё в порядке, значит, хозяин доволен, значит, надо только подождать. Когда ближе к полудню в квартире медленно просыпалась жизнь, щедро сдобренная похмельной истомой, кот стряхивал с себя оцепенение медитации, потягивался, неслышно спрыгивал с подоконника и затекал в своё укрытие за диван, чтобы ждать ещё один день…


…Ещё один день начался для Ильи неожиданно: Тимур был рядом. Видимо, воскресенье или суббота. Его повелитель крепко спал, скинув подушку на пол и подложив под голову руку. Илья любовался: даже во сне его Тимур был уверенным и сильным. Как будто выписан романтическим прерафаэлитом спящий Ланселот — брови дугой, прямой нос, чеканный подбородок, высокие скулы, красивая длинная шея. К стене прислонён угольный набросок, уже не первый. Там тоже Тимур и тоже лежит, причём в такой же позе. Удивительно…
Илья осторожно встал с кровати и как есть, голый, стал дописывать своего любимого на бумаге таким, каким он видел его сейчас. Растушевал пальцем напряжённые мышцы, успокоил линию губ, наложил светлые тени на глаза, обуздал кудри… Теперь Тимур действительно спит на рисунке, и художник был доволен. Он решил разбудить своего натурщика так, как в предыдущие дни тот его будил сам. Для этого нужно спуститься вниз и найти вина.
Не найдя своей одежды, Илья тихонько выскользнул из комнаты обнажённым. Дом казался ему слишком большим, слишком модным, слишком чужим. «Неужели когда-нибудь я буду считать его своим? — подумалось голому гостю. — И меня не будут удивлять эти гладкие оливковые стены, стеклянная мебель и странной формы люстра, сделанная из гранёных стаканов. И ни одной картины, хотя в этом доме их много…» Илья уже был в этом доме и видел комнату, в которой стены заполнены работами Рождественского, Фалька, Криммера, Рыбченкова, два эмигрантских эскиза Шагала и, конечно, супрематизм Родченко и Малевича. Квадратов, кругов и крестов немного, в основном кубофутуризм, примитив. Но зато бессюжетному искусству — почётное место! Для картин своё жильё, для людей — своё, отдельное.
Илья спустился вниз, где была кухня. Там чёрная стена, где мелом было что-то написано на неизвестном языке и во весь рост нарисованный солдат Швейк с трубкой и пивной кружкой. В центре гигантский стол с варочной поверхностью, как будто Тимур был поваром-кондитером. Но он не был таковым. На столе лишь подсохшая буженина на толстой дубовой доске и початая бутылка вина — креплёная марсала. Илья взял два чистых бокала, плеснул терпкой медовой марсалы и решил, что нужно найти и что-то перекусить, хотя бы бутерброд сделать или фрукт какой-нибудь найти. Заглянул в космического вида холодильник и уже было захлопнул его, взяв два банана, но заметил коробочку, которая явно здесь была неуместной. Лекарство. Написано по-английски. И пусть даже мало-мальски он спик инглиш, тут явно олатинизированная абракадабра. Понятно только «only by prescription» — только по рецепту врача, стало быть. И «store in a cool place» — вот он и хранит в холодильнике. Илья вспомнил, как его бабушка — истовая ленинградка, коммунистка, дитя блокады и экспериментов над народом — хранила в холодильнике все свои лекарства. Как в допотопном «ЗИЛе» специфически пахло валокордином и котлеты по-киевски из буфета пропитывались этим медицинским духом. Кто пьёт эти лекарства? Неужели Тимур? На сердце жалостливо заскребло. Илья решил, что необходимо осторожно разузнать так, чтобы быть полезным.
Тимур тихонько вздрогнул от касания холодным очищенным бананом по щеке и сразу же улыбнулся, но глаза не открывал. Поэтому Илья лёгким касанием провёл бананом по шее, по груди, вокруг тёмных сосков и обратно к подбородку, к губам. Надавил ароматным банановым стволом на губы, и притворщик обхватил упругую мякоть, издал пошлый звук и начал сосать. Такой он, повелитель Орлиных гор — то неприступный работодатель, то циничный оценщик творчества, то порывистый любовник, то милый мальчишка, готовый поддержать лёгкие шалости.
— Я принёс вина, — прошептал Илья.
— Мы будем пьяными с утра? — ответил Тимур.
— А ты собрался куда-то ехать?
— Нет. Я буду с тобой.
— Значит, можно выпить по бокалу марсалы.
— Хм… Мы же потом опять уснём. А у меня на тебя иные планы, — Тимур вдруг обхватил Илью за шею, повалил на спину, навалился сверху, банан был безжалостно раздавлен двумя телами. — И я намерен их выполнить и перевыполнить! Буду тебя терзать и поедать!
— Терзай. — И Илья сладко и счастливо закрыл глаза.
Бурный секс всё-таки перемежался с распитием марсалы. Тимур даже принёс ещё одну бутылку — правда, половину этого сицилийского алкогольного нектара они вылили на пол в порыве страсти и даже не заметили, как на полу появилась винная лужа… И Илья как-то позабыл выведать, что за лекарства хранятся в холодильнике. Виной всему губы и руки Тимура и винные пары…

...Винные пары Казимир переносил даже хуже, чем табачные. Ещё и потому, что возлияния тут каждый раз заканчивались громкими, неприятными кошачьему уху воплями — то были и песни, и ругань, и плач, в который неизменно всё перерастало. Кот мог наблюдать за жизнью через пыльный просвет между полом и диваном, всё, что он видел, было не выше плинтуса. Но и здесь, на самом дне комнаты, хватало действующих лиц, точнее ног, которые почти ежевечерне разыгрывали для Казимира один и тот же спектакль с небольшими импровизациями. Ножки старого стола, массивные, как балясины, и неподвижные, всегда оставались центром мизансцены. Востроногое сборище разносортных стульев и табуреток двигалось и гремело всегда неподалёку, а вокруг них ночи напролёт толпились человеческие ноги, уходили и возвращались, основательно опирались и легонько касались пола, гремели чем-то выше на столе. Все они имели свои характеры, и Казимир быстро научился различать их. Многие были завсегдатаями здешних сборищ, они вваливались вальяжно и шумно, их приветствовали громкие довольные возгласы и некрасивый смех. Удары по столу и звон становились громче, звуки и голоса сливались в сплошной гомонящий фон.
Кот прикрывал глаза. Он без труда научился распознавать по слуху семенящую походку Манон; её ступни, нарочито вывернутые в подобие третьей позиции, были обуты в каблукастые домашние тапочки, выбивавшие дробь на истёртом паркете. Иногда покорные табуретки летели в стороны, а крупные тяжёлые ноги в неопрятных носках пускались в недолгое плясовое путешествие. Коту эти переступы и прыжки казались из-под дивана бессмысленными и угрожающими, особенно потому, что вопли тотчас становились совсем уже невыносимыми. Иногда ноги заплетались и поскальзывались на паркете, тогда Казимир мог видеть и целого человека — обычно, краснолицый и распаренный, он валился на пол, увлекая за собой мебель и звонкие стаканы, начинал хвататься за воздух, как перевёрнутый жук, и разливал вокруг алкогольные миазмы. Красная креплёная лужа угрожающе растекалась, метила ручейком под диван, кот морщил нос, подёргивал вибриссами и злорадно предвкушал развитие событий. Он заранее чувствовал, как за дверью появлялись другие люди, потом в прихожей долго и нервно рвался на части электрический соловей, предвещая конец попойки, потом снова топот Манон, холодный сквозняк и очередная порция ругательств.
Время слилось для Казимира в непрерывную череду ночных оконных дежурств и дневных пряток. Но в этот раз что-то шло не по сценарию. Накануне ругаться начали рано, не дожидаясь глубокой ночи, и теперь чуть свет каблучки Манон уже сновали по квартире во всех направлениях, вколачивая в паркет раздражение. Пространство искрило нервозной суетой, из прихожей тянуло стылым уличным воздухом, несколько раз хлопала дверь. Казимир видел, как валятся на пол вещи, как они подлетают вверх и снова падают. Видел он и несколько больших дорожных сумок — дома бы он непременно их обследовал и свил гнездо в самой удобной, — но те наполнялись и без помощи кота, раздувались от разноцветного тряпья, а тот сидел тихо и не показывал носа. Казимир видел, как давешний неудачник-танцор прошлёпал в центр комнаты прямо в грязных уличных ботинках, Манон разразилась серией ругательств, но засеменила ещё чаще.
Одна за одной стали исчезать чёрные сумки, кот еле успевал следить за калейдоскопом событий во внедиванном пространстве, как вдруг со стороны входа в его пещеру замаячили и настойчиво потянулись к нему когтистые руки. Казимир попятился, Манон истово закискискала. Казимир уже упёрся спиной в дальнюю стену и встал свечкой, а Манон подбиралась всё ближе, отодвигая диван бедром. Казимир решил не сдаваться, Манон тоже не отступала, интонации её сменились с просящих на требовательно раздражённые. Казимир зашипел, дамочка зарычала. Неожиданно сверху кота накрыло чёрным пластиковым пакетом, и крупные мужские руки схватили его поперёк туловища. На секунду Казимиру показалось, что он ослеп, а чужие прикосновения сразу стали сильнее и бесцеремоннее. Кот сопротивлялся самозабвенно, вспарывал полиэтилен и кожу, как отчаянный ассасин. Но тяжёлая рука схватила его за загривок и, скинув прорезанную черноту пакета, тут же окунула в тесную и неподвижную черноту сумки на молнии. Казимир не мог больше ни двигаться, ни дышать, он только с ужасом пытался понять, что происходит по ту сторону реальности. Его несли, потом перестали, потом снова несли, вокруг всё хлопало и рычало, сперва было холодно, потом нестерпимо жарко, пару раз молния, что удерживала его, распластанного на вещах, раскрывалась и странный свет ослеплял в образовавшуюся щель. Казимир даже слышал где-то голос Манон, но пугался так, что пятился обратно в глубину своего плена. Ужас пробрался в большую дорожную сумку и в сердце серого кота. От этого ужаса или недостатка кислорода Казимир почти терял сознание. Всё закончилось внезапно. Уже к вечеру...

...Уже к вечеру был готов ещё один портрет Тимура. В этот раз Илья изобразил сидящим в кресле, как на троне, подобно повелителю Орлиных гор достопамятному Ашен-Шугару, только без фэнтезийного костюма. Вместо дракона — драпировка одеяла, вместо головы королевы эльфов на копьё нанизана голова, удивительно похожая на самого Илью.
— Та-а-ак, узнаю картинку, — весело протянул Тимур. — Только вот почему тут твоя головушка на копье? Что за фальшивый символизм?
— Значит, ты понял тогда, что этого персонажа я с тебя срисовывал? — улыбнулся в ответ Илья.
— Конечно понял. Я и заинтересовался тобой после того, как мне из редакторского отдела принесли эту иллюстрацию, захотел с тобой встретиться. Непонятно только, как ты нарисовал персонажа, такого похожего на меня, не с натуры? Или это совпадение?
— Я видел тебя однажды в коридорах вашего центра. И сразу же подумал, что хотел бы взять твой образ для иллюстраций. Нашёл фотографии в Интернете и накалякал.
— Ты меня увидел таким беспощадным и вероломным?
— Н-н-не знаю… Но твоя внешность такая царственная и такая подходящая…
— Ты не ответил на вопрос — зачем свою голову нарисовал на копьё?
— Считай, что это признание: потерял я голову.
— Иди ко мне, безголовый ты мой, — Тимур откинул одеяло, совсем оголяясь, игриво подёргал бровями, — голову нанизывать на копьё мне как-то не хочется, а вот что другое…
Наверное, Илья никогда так самозабвенно и долго не занимался сексом, как в эту неделю. Он даже иногда ловил себя на ленивой мысли о том, что он превращается в похотливое животное, в красноглазого кролика, которому всегда мало. Но мысль отгонял, принимаясь за очередной портрет своего любовника. Признавал свою зависимость и старался не мечтать о большем, чтобы не испугать судьбу. Подспудно он понимал, что такое безудержное счастье не может продолжаться долго.
Утреннее впрыскивание алкоголя обусловило очередной сонный день. Только около шести вечера Илья пробудился от холода, так как одеяло улетело на пол, а окно было приоткрыто, впуская неумолимый ноябрьский холод. Продрогший Илья на цыпочках подбежал к окну, чтобы захлопнуть коварную щель. Но не захлопнул. Он увидел, как Бегич открывает ворота и в небольшой двор дома, освещённый ажурными фонарями, въезжает грязная, простывшая «тойота». К ней выбегает Тимур, уже одетый не по-домашнему. Он учтиво открывает дверь и помогает выйти пожилой даме. Такую, пожалуй, трудно назвать старухой. Тонкие ножки обтягивают брюки клёш, на сухих плечах латексная красная куртка с богатым мехом, на голове шариком-одуванчиком уложенные редкие волосы, на сморщенном лице красуются тяжёлые квадратные тёмные очки. Дама опиралась на палочку, хотя и была на высоких каблуках.
Тимур что-то говорил, но было не слышно, что именно. Несколько раз приложился губами к руке. Очевидно, дама была важной особой. Она плотоядно улыбнулась, предъявляя белоснежный фарфор, который только подчёркивал её старость, и крикнула в машину:
— Вольдемар!
Со стороны водителя вывалился молодой человек, чуть пухлый, с удивительно смазливым, кукольным лицом чебурашки, но с приличными ушами и набриолиненной чёлкой. Он суетливо открыл багажник и вытащил оттуда зелёную папку. Илья, невольный зритель галёрки, непроизвольно открыл рот. Он бы узнал эту папку из тысячи. Потрёпанный сгиб, синие завязки и выпуклые буквы «ИЛиЯ Комакадемии, Ленинград».
Трое прошли в дом. Бегич закрыл ворота и по-хозяйски оглядел двор. Скривился от вида грязной «тойоты», как будто от наследившего гостя. Охранник вдруг увидел человека в окне третьего этажа. Того самого, сопляка с хвостиком на башке, который оккупировал ту комнату для утех хозяина. И Бегич чутьём охотника уловил, что этот голый парень в окне увидел то, что не должен был увидеть. Может, предупредить хозяина?
Страницы:
1 2

3 комментария

+3
Андрей Рудников Офлайн 7 февраля 2016 22:44
ГЕНИАЛЬНО!!! НЕТ СЛОВ! Давно я так не зачитывался... БРАВО!
+2
Caffeine Офлайн 13 февраля 2016 19:52
Не банально,интригующе и грамотно. СПАСИБО!
+2
indiscriminate Офлайн 13 февраля 2016 22:26
Замечательно) чуть фантастичен момент с изготовлением и своевременным срабатыванием "сюрприза", но все же греет душу восстановление какой-никакой, но справедливости.
Хорош оказался и образ козлища-Жигалова, который когда нужно, оказался мужиком, а не козлищем.
--------------------
Под латаным знаменем авантюризма мы храбро смыкаем ряды!
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.