Нина А. Строгая

В жару

+ -
+8
Аннотация
Повесть о молодых людях из артистической среды, о суровых реалиях современного мира, о толерантности и нетерпимости, о мучительной сложности человеческих чувств.


Памяти Марины, Лизы, Славы… Недавнее прошлое. Санкт-Петербург.


«Надейтесь до конца! – воскликнул Ньюмен, похлопав его по спине. — Всегда надейтесь, мой мальчик! Никогда не переставайте надеяться! Вы меня слышите, Ник? Испробуйте все. Это кое-что значит – увериться в том, что вы сделали все возможное. Но главное – не переставайте надеяться, иначе нет никакого смысла делать что бы то ни было. Надейтесь, надейтесь до конца!»

Ч. Диккенс, «Жизнь и приключения Николаса Никльби»


My world is empty without you, baby

My world is empty without you, baby

And as I go my way alone

I find it hard for me to carry on

I need your strength

I need your tender touch

I need the love, my dear I miss so much

From this old world

I try to hide my face From this loneliness

There’s no hiding place

Inside this cold and empty house I dwell

In darkness with memories

I know so well I need love know

More then before

I can hardly

Carry on anymore

My mind and soul

Have felt like this

Since love between us

No more exist

And each time that darkness falls

It finds me alone

With these four walls… (1)


1

Вступительная

Ночной кошмар Ивана Куницына


Иван вышел на мокрую от дождя улицу, и тотчас же сырость проникла внутрь его существа, и он выдохнул ее теплым живым паром. «Странно, ведь не мороз же», – подумал Иван, содрогнувшись. С тоскою представив, что идти под моросящим дождем мрачными глухими дворами довольно долго, такси все же ловить не стал, поскольку был уверен в том, что там, в машине, на заднем сиденье, с ним обязательно случится нехорошее. Съежившись и спрятав руки в карманы, Иван смело шагнул в лабиринт подворотен. Дождь тихо барабанил по крышам, по оконным откосам, редко где горел слабый свет, казалось, что холод и уныние пробрались в сердца даже самых уютных квартир и остались в них жить, бесцеремонно вытесняя прежних хозяев, так же, как и в душе Ивана поселились теперь навечно не дающий покоя страх и мучительное чувство безысходности и одиночества.

– Fuck! – выругался Иван, когда, вступив в глубокую лужу, почувствовал, как чавкнула вода в ботинке. Он шел, шел быстро, не оглядываясь, и высокую худую фигуру его насквозь пронизывал ветер, делая еще более слабым и беззащитным перед ненастьем. Иногда он переставал ориентироваться, но спасал какой-то животный инстинкт, не давая сбиться с пути в наступавшей порою кромешной тьме, невероятно угнетавшей Ивана и порождавшей множество на редкость неприятных мыслей, с которыми невозможно было бороться, призвав на помощь воображение, и когда, наконец, Иван увидел перед собой дорогу, освещенную тусклым светом грязных фонарей, на душе его стало спокойнее.

Он вышел на безлюдный проспект и направился вдоль длинного ряда витрин, начиненных безжизненными истуканами в модных одеждах. Свет рекламных неоновых вывесок злачных заведений, мимо которых проходил Иван, не грел и был подернут туманной дымкой – в этот вечер город неудержимо напоминал Ивану Лондон Диккенса.

Миновав знакомую арку, под сводами которой скрывались от дождя девицы в пестрых одеждах, Иван остановился у стеклянных дверей ресторана. С любопытством разглядывая девушек, он заметил, что у одной из проституток – смуглой, костлявой брюнетки с короткой стрижкой «каре» – все зубы золотые, и когда, выглядывая время от времени на проспект, она улыбалась, озаренная огнями ресторана, зубы блестели необычайно ярко и желто. Вторая девица была одета в зеленое, состоящее из крошечных и, казалось, живых чешуек платье, которое плотно облегало стройную фигуру и напоминало наряд ящерицы или змеи. Самая старшая из них – маленькая и вертлявая, похожая на птичку колибри, но не такая хрупкая и легкая, – беспрерывно хохотала и выглядела экстравагантнее, чем остальные – к шиньону на затылке у нее было приколото большое пушистое, выкрашенное в насыщенный ягодный цвет, перо, покрывающее белокурою головку, а на корсете посреди груди цвела алая роза из шелка.

Иван в упор смотрел на девушек, ошарашенный их театральными туалетами, но, взглянув на свои заляпанные грязью, поношенные кеды, с досадой подумал, что, несмотря на вычурность, даже шлюхи одеты лучше него, а еще он подумал, что, вероятно, сходит с ума, ведь всего несколько минут назад он был абсолютно уверен в том, что вышел из дома в дорогих, из мягкой кожи, ботинках.

Иван тяжело вздохнул и робко шагнул к курившему на ступеньках метрдотелю. Это был высокий светловолосый мужчина средних лет с глубокими залысинами на лбу и каким-то необычайно надменным выражением лица. Иван виновато улыбнулся ему, а метрдотель, в свою очередь, устремил ледяной взгляд прямо в карие очи Ивана, и тот в ужасе отпрянул – никогда в жизни он не видел таких жутких, проникающих в самое сознание глаз.

– Тебе чего, парень? – злобно усмехаясь, спросил метрдотель.

– Пустите меня, пожалуйста, – у меня встреча с приятелем… Максом. Возможно, вы его знаете, он часто здесь бывает, – набравшись храбрости, лепетал Иван и не узнавал своего голоса. «В конце концов, я стригусь у отличного парикмахера», – мелькнуло у него в голове.

– Пустить тебя в зал? Да ты в своем уме? У нас дресс-код сегодня – закрытая вечеринка, слышал? – осклабился метрдотель, презрительно оглядев Ивана с головы до ног.

– Я могу… я… я вам денег дам, оk? – предложил Иван и, засунув руку в задний карман, не ощутил, к своему великому удивлению, ожидаемого хруста денежных купюр, которые положил туда накануне вечером. Это неприятное обстоятельство незамедлительно отразилось у него на лице. – Что ж такое? Мистика какая-то, – хрипло произнес Иван.

– Да уж чего мистичнее, – мерзко хихикнул метрдотель, бросил окурок в лужу перед собой и со словами: «пойдем со мной, дружок», – нырнул под арку.

– Так вы меня пустите? – повторил вопрос Иван и мимо сочувственно глядевших на него девиц последовал за метрдотелем во двор.

– Пустите, пустите… – эхом отозвался тот, со скрипом открывая дверь в парадную и знаком приглашая Ивана внутрь.

Иван мало что понимал, когда поднимался по лестнице, тупо уставившись в широкую спину метрдотеля, а когда они добрались до дверей квартиры, которая находилась на последним этаже, отважно вошел в нее первым, быстрым шагом пересек открывшуюся взору комнату и сел на кушетку возле окна, осознав в этот момент, что избавился от мучивших его дрянных мыслей.

Комната, в которую попал Иван, имела вид весьма убогий, быть может, его лучшему другу Николаю она напомнила бы тюремную камеру, в которой тот никогда не был. Кирпичные стены без обоев, кое-где заклеенные плакатами с изображением музыкальных звезд прошлых лет, залитый и потрескавшийся от времени паркет, мутное, в разводах окно и никакой мебели, кроме скрипящей кушетки и стола, заставленного пустыми бутылками. Иван не помнил, когда последний раз находился в такой отвратительной обстановке и находился ли когда-нибудь вообще, к тому же начинал задаваться вопросом: зачем он здесь, и что нужно от него человеку в темном пиджаке. Громкий окрик хозяина вывел Ивана из состояния задумчивости.

– Эй, парень, в первый раз, что ли?

«В первый раз – что?» – Иван поднял глаза и увидел над собою ухмыляющееся лицо метрдотеля.

– Ну, вставай, вставай, дружок, – метрдотель схватил его за локоть и вытащил на середину комнаты.

Иван оцепенел от неожиданности и омерзения, когда метрдотель притянул его к себе и поцеловал, засунув язык чуть ли не в самое его горло. Иван попытался освободиться, но странным образом силы покинули его – мозг не посылал конечностям сигналов, все тело будто парализовало. Спустя минуту, стоя как вкопанный, Иван молча наблюдал за действиями метрдотеля, который, не торопясь, собрал все стоявшие на столе бутылки в старый замызганный полиэтиленовый пакет, аккуратно расправил скатерть с длинною бахромой и стряхнул с нее крошки – этот жест показался Ивану особенно циничным, а мысль о том, что старый извращенец сейчас трахнет его – чудовищной.

Ивану было гадко и страшно от сознания того, что он не может ударить или, на худой конец, оттолкнуть этого нахального, бесцеремонного мужика, который, как гигантская пиявка, присосался к его шее и, запустив теплую, на удивление мягкую руку Ивану под свитер, другою расстегивал молнию на его джинсах. И, тщетно пытаясь увернуться от влажного приторного рта, от позорной своей беспомощности, от всей нереальности происходящего с ним в этой комнате, Иван тихо стонал и думал, что это злая шутка, которую сыграла с ним его же собственная совесть.

Тошнота подступила к горлу Ивана, когда метрдотель, навалившись всем своим невероятно тяжелым телом, – почти что нежно – заставил его согнуться над освобожденной поверхностью и, распластав лицом вниз, стянул с него джинсы. В этот момент Ивану казалось, что пол уходит у него из-под ног, своих рук и пальцев, крепко сжимающих вонючую зеленую скатерть, он тоже не чувствовал, зато ясно и остро переживал то, как болезненно и глубоко входит в него метрдотель.

– М-м-м-м-м-м, скотина… грязная скотина… – простонал Иван.

– А-а-а-а, к нам вернулся дар речи? Ну что ж, поболтаем. Расскажи-ка, дружок, как дошел ты до жизни такой?

– Прекрати…

– Я только начал, – хихикнул метрдотель.

– Тогда давай быстрее…

– Ну-у-у, это как получится – я вообще торопиться не люблю – и что это за разговоры такие? С каких это пор желания клиента для проститутки не закон, – метрдотель грубо схватил Ивана за волосы, – а? Я тебя спрашиваю, маленькая дрянь?

– С-с-с-с-с, я не проститу… – не договорив, Иван прикусил от боли губу.

– Самая настоящая, но много я тебе не дам, потому что ты дешевка.

– Нет! – Иван хотел сказать громко, но выкрик его утонул во всплеске оваций, внезапно донесшихся из маленького телевизора, стоявшего на сером от пыли подоконнике.

– Не дешевка?

– Не нужны мне твои деньги, козел!

– Ах, да-а-а, ты ведь у нас богатенький Буратинка. Папенька – пушной магнат, на то бабло, что он тебе башляет, сможешь прожить до старости.

– Тупой, жестокий ур-р-род, – зло прорычал Иван.

– Кто? Я?

– Отчим мой. Откуда ты его знаешь? Кто ты? Господи, как больно…

– Как же ты так? Про своего благодетеля? – наигранно ласково спросил метрдотель.

– Не благодетель он мне и ничего, кроме денег, дать не может.

– А ты хочешь чего-то еще?

– Ну, я же сказал – не нужны мне деньги, – Иван закрыл глаза, он чувствовал, что вот-вот заплачет, но доставить и такое удовольствие своему мучителю никак не хотел. «Кто это? Что нужно от меня этому садисту? – думал Иван. – Почему, почему я не надел костюм?»

– Но отказаться от них не можешь. Значит, нужны все-таки. Ох, как нужны, – усмехнулся метрдотель.

– М-м-м-м-м-м…

– А чего так вырядился? Под нищего зачем косишь? Не стыдно тебе – хлеб отбирать у бедных голодных, деточек? Ишь, прикинулся, в такую-то погоду – тоненькая курточка, драные джинсики, тьфу!.. говорю же – дешевка!

– Это до черта дорогие штаны, – с трудом выдавил из себя Иван.

– А-а-а-а, я понял – розовенькому, откормленному поросенку захотелось побарахтаться в большой грязной луже, как следует изваляться в дерьмеце. Знаем, знаем таких извращенцев. Ну же – я прав?

– …

– Отвечай, гаденыш! – метрдотель снова сильно дернул Ивана за волосы.

– Отпусти… прошу… больно… – стонал Иван.

– Я думал, тебе нравится испытывать боль.

– Нет… я не выношу, когда меня мучают… – Иван попытался приподняться, но снова у него ничего не получилось, как в страшном сне, когда надо спасаться бегством, а ты стоишь, не в силах сдвинуться с места. – «Что за наваждение? Когда же закончится этот кошмар? А вдруг я заболею?» – думал Иван.

– Так тебе и надо, – читая его мысли, отрезал метрдотель, продолжая свое действо, не прерываясь ни на секунду и иногда вздыхая от удовольствия. – Вот я порадуюсь, когда, подцепив какую-нибудь заразу, ты будешь валяться на больничной койке, – шептал он на ухо Ивану.

– Ну, скоро ты кончишь, урод? – захныкал Иван, ощущая на своих губах слюни метрдотеля. Все сильнее тошнило, и к ставшим уже невыносимыми анальной боли и напряжению в пояснице присоединилась еще одна – острая, раздирающая на части боль: Ивану казалось, что все те титановые пруты и винты, которыми после травмы ему скрепили позвоночник, вываливаются из остова и режут, и рвут его изнутри.

– Пожалуйста, хватит! Не надо! Не могу больше! – взмолился Иван.

И тут метрдотель захрипел в экстазе, и через мгновение, отцепившись от Ивана, застегнул брюки, отошел в сторону и закурил. Почувствовав сильнейшую слабость, Иван понял, что падает, увлекая за собою скатерть. Таким образом, в полуобморочном состоянии он оказался сидящим на полу со спущенными штанами и со скатертью в руках, потому как не в состоянии был даже разжать пальцы. Иван думал – кому-то со стороны в этой нелепой позе он мог бы показаться комичным, но самому ему больше всего теперь хотелось умереть – так было больно и стыдно.

Затушив сигарету об стену, метрдотель подошел к Ивану и, приподняв его за подбородок, сказал:

– Мне хочется тебя ударить. Ну же, попроси меня об этом. Иван вымученно улыбнулся и, повернув голову в сторону окна, уставился в экран телевизора, пытаясь сконцентрировать на нем все свое внимание. Передавали новости, и комментатор сильно картавил. Иван перевел взгляд на стоявшие рядом пузатые часы-будильник и заметил, что покрывавшее циферблат стекло треснуло, стрелки остановились и показывали три часа. «Ночи или дня?» – задумался Иван, которому казалось, что с того момента, как он вошел в проклятую комнату, прошла целая вечность, – ему не приходило в голову, что часы могли «сломаться» задолго до его появления в этом месте.

– Ну, скажи что-нибудь, маленькая дрянь! Долго еще я буду ждать?! – рявкнул метрдотель и, схватив Ивана за плечи, грубо встряхнул его, но, услышав в ответ только глухой стон, выругался и осуществил свое желание – наотмашь, сильно ударил Ивана по лицу. От такой оплеухи у того потемнело в глазах и ручьями потекли по щекам слезы – всхлипывая, Иван опустил голову.

– Ладно, ладно, милый, знаю, ты любишь произвести впечатление, – метрдотель ободряюще похлопал Ивана по плечу. – И ты действительно эффектный мальчик. Но не обольщайся, дорогуша, ты всего лишь подделка.

Иван заплакал сильнее, ему казалось, что от нервного перенапряжения он вот-вот потеряет сознание. Он посмотрел на метрдотеля, но не увидел его, потому что тот вдруг исчез, как видение растворился в воздухе. Всерьез опасаясь за свой рассудок, Иван огляделся вокруг – в комнате действительно никого не было. Несколько минут Иван сидел, боясь пошевельнуться и снова вызвать кошмар к жизни, потом брезгливо откинув-таки ненавистную скатерть, медленно натянул джинсы и осторожно поднялся. Пошатнувшись, Иван схватился за край стола – ноги его тряслись, голова кружилась. Он застегнул штаны и, проведя по ним руками, тотчас же отдернул – джинсы были сырыми и липкими.

Услышав тихий скрип, Иван посмотрел на дверь и, увидев в проеме улыбающегося метрдотеля, решил, что выбросится из окна, если тот еще раз дотронется до него.

– Хочешь выпить, дружок? – неожиданно дружелюбно спросил метрдотель, потряхивая бутылкой водки.

Иван отрицательно мотнул головой и, чувствуя, что его сейчас вырвет, поднес руку ко рту. Тогда метрдотель со свирепым выражением на лице быстро подошел к нему, схватил за запястье и потащил к выходу. Чудом спустившись с лестницы и оказавшись на улице, Иван ощутил некоторое облегчение. Все так же моросил дождь, и волосы его мгновенно покрылись сетью живой ртути.

Метрдотель пихнул Ивана в зал, где его сразу же оглушила музыка. Несмотря на состояние заторможенности, Иван быстро нашел глазами своего приятеля, с которым так хотел встретиться сегодня вечером, и двинулся к нему через танцпол. Знакомые радостные лица мелькали вокруг, кто-то легонько дернул за рукав. «Ваня, Ванечка! Привет, darling! Привет, Роза!» – слышалось со всех сторон. Продравшись сквозь беснующуюся в танце толпу, Иван остановился перед столиком, за которым весело и шумно развлекалась компания красивых молодых людей. Отвечая на приветствия виноватой улыбкой, Иван присел рядом с Максом на мягкий угловой диванчик и, понимая, что его разглядывают с недоумением, хотел было возмутиться, но, будучи не в силах придумать себе оправданий, окончательно сник.

– Чего такой мокрый? – спросил Макс, делая знак официанту.

– Дождь на улице, не заметил? – хрипло ответил Иван, и дрожал, сильно дрожал всем телом. Он поднял глаза и увидел напротив Олю – свою бывшую девушку. В шикарном дорогом платье и золотых украшениях, выглядела она все равно ужасно: мертвенно бледная, настолько худая, что казалась прозрачной, она смотрела на Ивана сочувственно и скорбно, так же, как те девицы в подворотне.

Иван хотел было сделать глоток вина, но руки тряслись так, что он не мог удержать бокал, – он вспоминал метрдотеля и его слова про заразу, про гадость, которую он, возможно, скоро подцепит – которой тот, возможно, его только что одарил, и Ивану казалось, что он уже болен, и что болеть будет бесконечно долго и тяжело, и что в больницу ему будут приносить красивые, красные, с душным ароматом цветы – и снова рыдания рвались наружу, и он не мог остановить их.

– Что случилось? У тебя все в порядке? – спросил кто-то из компании, но Иван лишь отрицательно мотнул головой.

– Дайте очки… темные. Есть у кого-нибудь? – спросил он, прикрывая рукой глаза. Но очков ни у кого не оказалось, и тогда Иван заплакал еще горше.

– Да что с тобой такое, Ваня? – раздраженно спросил Макс. Он раскрыл принадлежащий кому-то из девушек, лежащий на краю стола, маленький клатч и, порывшись в нем, достал зеркало, которое сунул Ивану под нос.

– Посмотри, посмотри, на кого ты похож, кретин! Неужели тебе не стыдно?! – вонзаясь в мозг Ивана, как шипы ядовитого растения, слова Макса звучали громко, четко, жестоко без меры и напоминали речь метрдотеля.

Спустя мгновение Иван почувствовал, как кровь вся будто бы отлила от головы, вытекла из сосудов и впиталась в пол под ногами, и всё исчезло, провалилось в пустоту: раздражающий шум голосов, грохот музыки, резкие, удушающие запахи парфюма, табачного дыма и алкоголя – всё. И перед глазами Ивана поплыли странные, причудливо изменяющие форму и цвет картинки, такие, какие видят люди перед тем, как начинают засыпать…


******* 


Иван открыл глаза. Он не сразу понял, где находится, очнувшись от бесконечного ночного кошмара. Наконец сквозь мутную пелену проступили знакомые очертания комнаты. Иван приподнялся на кровати. Его знобило, сильно саднило горло, голова раскалывалась, а в ноги будто налили свинца. Иван поднес руку к горячему лбу и снова опустился на подушки.

В комнате было темно, громко тикали старинные настенные часы, холодный осенний воздух проникал в спальню сквозь приоткрытое окно. «Как же натурально-то все было», – подумал Иван, постепенно приходя в себя. Приподнявшись на локте, он взял со столика возле кровати телефон и, нырнув обратно под одеяла, набрал номер своего лучшего друга.

– Алё, – послышался недовольный, сонный голос Николая.

– Спишь?

– …

– Мне сейчас снился какой-то ужас нечеловеческий…

– Боже мой, Ваня… – раздраженно ответил Николай.

– Меня трахнул метрдотель. Мордоворот такой, скотина. Подошел бы для твоей серии портретов про…

– I am crying, – с наигранным сочувствием перебил его Николай.

– Он принял меня за проститутку…

– А за кого он должен был тебя принять, за мальчика-звезу(2)? – хрипло рассмеялся Николай.

– Дело даже не в том, что он сделал, – не обращая внимания на шутливый тон друга, тихо продолжал Иван, – но как, и что при этом говорил, кем называл меня…

– И кем же он называл тебя? Земляным червяком(3)? – не унимался Николай.

– Поросенком, дрянью, дешевкой, подде…

– Ах-ха-ха, поросенком?

– И ты туда же…

– Нет, просто это твои любимые слова, ты так выражаешься постоянно, – еле сдерживал смех Николай.

– Издеваешься? – обиженно буркнул Иван.

– Нет, это ты издеваешься, – голос Николая сделался серьезным, – похлеще, чем этот твой метрдотель. Ты у врача был?

– Был. После этого и снится мерзота всякая.

– Когда?

– Вчера.

– Один раз?

– Угу. Полдня купил – побыстрее отделаться, – засмеялся Иван.

– Полдня купил? Бля-я-я… Ур-р-род! Ничего по-человечески сделать не можешь!

– Ты сказал – я сходил. Давай медаль.

– Хуй тебе, а не медаль!

– О-о-о-о, это еще и лучше будет, – продолжал смеяться Иван.

– Хватит уже. Что она сказала?

– Сказала, что у меня температура и отправила домой. Кхе, кхе… температура у меня.

– Ур-р-род. Ты рассказал ей?

– Угу.

– О чем, «угу»?

– О детстве.

– Понятно. А что, она о детстве твоем еще не знает разве?

– Не-а.

– О чем еще? Про похождения свои рассказал?

– Не-а.

– Почему?

– Постеснялся.

– Постеснялся? Прибить тебя мало…

– Да шучу я, шучу, рассказал я все.

– Что доктор?

– Сказала, что у меня температура и отправила домой, – снова засмеялся Иван.

– Весело тебе, да?

– Ну, не плакать же все время… Коля?

– Что?

– Можно, я приеду?

– Нет, – сухо ответил Николай.

– Пожалуйста…

– Нет.

– Прости меня…

– …

– Fucking shit, Коля! Ну, пожалуйста! Пожалуйста, прошу тебя... моя Черная Курица(4), моя Снежная Королева(5), Коля… Ну, Коля… ну, прости уже, оk? – по-прежнему довольно весело, с легкой иронией, но сильной, однако, тоской, ощутимо вполне, вполне себе явственно, очевидно так переживая, продолжал борьбу Иван.

– …

– Ты же простишь меня, правда? Ты ведь не бросишь меня, Коля?

– …

– Мне плохо, Коля, и больно, и страшно, как никогда, – голос Ивана дрогнул.

– С чего бы это, а? – раздраженно спросил Николай.

– Ты знаешь, Коля… ведь ты понимаешь, Коля…

– Я понимал – так могло быть – когда мама твоя погибла, когда ты сам еле на ноги встал, но сейчас… сейчас ты оказался там, где хотел – сам выбрал. И что тебя не устраивает теперь? Чего не хватает?.. Вокруг столько народу, и, как ты там говорил, помнишь? – все любят тебя, восхищаются тобой… хотят… и девочки, и мальчики, – усмехнулся Николай.

– Ты мне нужен. Только ты.

– Пф-ф-ф, не болтай ерунды. Хватит мне эту хрень без конца втирать. Ты вообще кому врешь-то?

– Честно, Коля, правда! Ну поверь мне! Ну прости! Я действительно хотел как лучше сделать. На самом деле все исправить хотел. Сам – понимаешь?.. Ну, случайность это, понимаешь? Ну, вышло все так хуево просто. Засада, бля! Злой рок какой-то просто! Я до сих пор поверить не могу, что так получилось все...

– Зато я могу. Видел. Видел я, как ты старался, как исправлял – свет еще не успели погасить, дрянь ты бесстыжая, – крайне сердито и с презрением отвечал Николай.

– Ну не было ничего! Не было тогда ничего! Я клянусь тебе! Всем, что у меня есть, клянусь! – с отчаяньем, но не сдавался Иван.

– У тебя ничего нет. Ничего больше не осталось, слышишь? – ничего из того, что было мне ценно, – тихо, сдержанно добавил яда Николай.

– Коля… Коля… я понимаю, я – идиот. Тупоголовый кретин, да! Мудак, бля!.. порочная тварь! Но я люблю тебя! – Ивану казалось, что, разваливаясь на мелкие куски, он стремительно летит в пропасть.

– Хватит. Надоело, – устало очень, все так же спокойно, стойко гасил Ивана… себя гасил тоже Николай. – Давай спать. Я работаю помимо прочего, забыл? У меня студия... проект новый, и не один, помнишь? Вот еще с музейщиками тоже, рассказывал же. Статью сейчас серьезную пишу, видел же, Иван. Вдобавок ученики – бездарности ленивые. Вымотался я чего-то, понимаешь? – И внезапно, опять возвращаясь в реальность, с сарказмом добавил:

– Хотя, куда тебе – ты же из кровати не вылезаешь. А я… я сплю по три часа в сутки и вместо того, чтобы хоть раз отдохнуть по-человечески, вынужден в гнилом болоте полоскаться, в этом мусоре, в дерьме этом бесконечном. Когда закончится, Ваня? Отпусти, слушай, а…

– Ну да – ты у нас, конечно, безупречный. Белый и пушистый. И никакая грязь к тебе не пристает, а даже если где испачкаешься чуть – сразу в душ, потереться хорошенько, и никто никогда ни о чем не догадается. Правда, Коля? – не хотел, но сказал Иван, из которого вдруг снова, такой неудержимый, дикий, распоясавшийся, оголтелый такой, выскочил маленький брат-близнец – чертенок, вероятно, та самая вертихвостка – да! – скорее всего, она – на редкость бесстрашная, отчаянная даже, дерзкая, до крайности упрямая, порочная тварь. Несмотря на озноб, Иван откинул одеяла и сел на кровати.

– Ты что несешь, а?

– И, знаешь, спать ты мог бы больше и высыпаться лучше, если бы не ублажал продюсера своего, галеристку свою долбаную, госпожу, бля, свою, Анжелику, бля! – разошелся Иван. – Это же она устраивает тебе выставку персональную в Париже? Или где? В Мадриде?

– Вообще-то, Ваня, выставка в Москве, и Мари не имеет к ней никакого отношения, – тихо засмеялся Николай, – А ты, я вижу, ревнуешь. Узнал, что такое? – выдал новую порцию отравы Николай,

– Я давно уже знаю, – не сказал Иван.

– Скажи-ка мне, друг мой, а ты помнишь, как в любви мне признавался? М-м-м-м-м, у меня до сих пор – от одной только мысли об этом встает – так чувственно у тебя получилось, так искренне, так страстно. А как трахнуть тебя умолял? – потому что большего счастия для тебя в жизни не представлялось, кроме как рядом со мной любой ценой оставаться – черт меня дернул тогда пойти у тебя на поводу. Но месяца не прошло – очухался в люксовой палатке под капельницами волшебными, побежал приключений искать – новые знания на практике закреплять. И, помнишь, в августе – какая-то на редкость душная, пыльная ночь была тогда – когда я вытаскивал тебя с помойки той со сломанными ребрами. Но тебе этого мало было. Понравился, видимо, экстремальный секс. Протащило, блядь, тебя! Проперло мальчика!.. Я не прав разве, Ванечка? – усмехался Николай.

– Бля-я-я, Господи, ну зачем ты? Ведь все не так, совершенно. Ты же знаешь все, Коля, – пытался возражать Иван. – Знаешь ведь, я понравиться тебе хотел, удовольствие доставить – доказать тебе, Коля!.. Ведь ты же любишь таких, я думал, ты любишь таких, – зло и одновременно жалобно оправдывался он.

– Нет, Ваня, таких я с удовольствием ебу, а люблю я совсем других, – продолжал Николай в свойственной ему последнее время ядовитой манере.

– Коля… ну, прости меня, Коля…

– Заткни пасть! – приказал Николай, – Тебе блядью стать захотелось? Ты каждому желающему отсосать решил? Что ж, молодец – ты этот Эверест покорил почти, а сколькому научился, наверное, – усмехался он.

– Ну что ты? Зачем придумываешь? Ты так говоришь, будто я с сотней переспал уже, – пытаясь взять себя в руки, ответил Иван и тут же подумал: «Какая сотня? Что я несу?»

– Да, этот твой дружок целой сотни стоит – клейма негде ставить, издалека все понятно становится. И ты в такого же скоро превратишься. Отличная из вас выйдет пара, – посмеивался Николай.

– Коля, не надо… пожалуйста, не надо. Я, правда, просто договориться хотел. Сам все решить хотел, правда. А он… а он… – лепетал и был в ужасе от своего лепета Иван.

– Хватит… хватит Лору Палмер(6) из себя корчить, жертва, блядь! Да ты просто naughty, dirty, rotten boy(7)! И учиться не надо – все в крови у тебя, – грубо отчитывал Ивана Николай. – Только одну важную вещь ты не учел: по-настоящему классные шлюхи не боятся, не прибедняются, совестью не мучаются и на судьбу свою не ропщут: скажут им лежать, терпеть и радоваться – они на сутки в нужной позе застынут с широкой улыбкой на устах. Так что, Ванечка, блядь ты и правда дешевая, недоделанная. Ну, ничего, все с опытом приходит, – по-прежнему сердито и невероятно презрительно продолжал Николай.

В трубке послышался женский голос.

– Она что, рядом? Она слушает? – прошептал совершенно поверженный уже Иван. Ему казалось – нет, он был уверен, – что даже не зная русского, она понимает все и смеется над ним.

– Угу, – подтвердил Николай.

– Why have you dropped your studies(8), prince Hal(9)? – с сильным французским акцентом вклинилась в разговор женщина. И так как-то двусмысленно прозвучали ее слова, и так свирепо вдруг, так безжалостно, со свежими силами, еще резче, еще грубее, жестче забрала Ивана боль, и так необычайно живо, невозможно четко и ярко почувствовалось прочувствовалось все это – совсем-совсем недавно и стремительно пережитое – фантастическое это, захватывающее, страшное приключение – вся эта до черта СКАЗКА – настолько, что Иван не выдержал и прорычал:

– Not your business! Fuck you, bitch! Дура! Дрянь!

– Слушай, Ваня, всем снятся сны, и кошмары тоже, и не только проститу… поросятам, – устало, но ободряюще, почти без иронии, «без сердца» почти, несколько даже отстраненно, дежурно как-то даже, немного незнакомо сказал Николай. – Три часа ночи – умоляю, дай спать – хочу посмотреть свой…

– Ненавижу тебя, – прошептал Иван с любовью, со страстью, со страданием…

– Да ты ж мой красавец, – тихо, скушно, по инерции заключил Николай, и в трубке раздались короткие гудки.

– Скотина! – выругался Иван и со всей силы швырнул телефон в дальний угол комнаты.

Сотрясаясь от озноба, он поднялся с постели, влез в толстые, на овчине, угги и, стянув со стула большой махровый халат, накинул его поверх футболки. Затем, вывернув на музыкальном центре ручку громкости, направился в кухню.

«You could’ve been number one. And you could’ve ruled the whole world»… – как по заказу, оглушительно драматично, отчаянно романтично разнеслось по квартире. – «And we could’ve had so much fun. But you blew it away…»(10) – хрипло подпевая и утирая рукавом катящиеся по щекам слезы, Иван включил свет, подошел к холодильнику и разрядил угнездившуюся во внутреннем кармане дверцы «батарею» разнообразной любимой крепкой белой. Отцепив вытянувшуюся из рукава нитку от красивого золотого браслета, достал из сушилки рюмку. Тут же вытащил из лежащей на столешнице пачки «Парламента» сигарету, зажег не требующую помощи спичек конфорку и прикурил от нее. Сделал две глубокие затяжки, поморщился и оставил сигарету дымиться в пепельнице, наполнил рюмку и одним глотком осушил ее, снова поморщился, открыл крышку стоявшей в одиночестве на плите большой кастрюли и, пальцами выловив оттуда теплый еще ежик(11), отправил его в рот и снова, жуя, затянулся. Этот ритуал он повторил несколько раз, затем вытащил из верхнего ящика жестяную коробку из-под печенья, нашел в ней старый, опасный, «доисторический» градусник и, засунув его подмышку, поплелся обратно в комнату.

– Fuck! – выругался Иван, когда в дверном проеме его занесло и, ударившись плечом об косяк, он выронил жароизмеритель. Градусник разбился, но у Ивана не было сил убирать стекло и ртуть. Он убавил громкость, не снимая халата и «валенок», забрался в постель и, закутавшись с головой в одеяла, довольно быстро заснул.

Спал он тревожно, прерывисто и в какой-то момент сквозь этот прозрачный, хрупкий сон услышал, как открывается входная дверь…

Рано утром к Ивану приехал Николай. Он тихо вошел в квартиру, разулся, повесил на плечики свой мягкий велюровый пиджак, мельком заглянул в комнату, где все еще, словно завернутый в кокон, спал его друг. Заметив на полу разбитый градусник, Николай недовольно качнул головой и пошел на кухню. Там он вынул из принесенного с собой кожаного рюкзака целую гору всяческих лекарств и, разложив их на большом старинном круглом столе, в центре которого стояла ваза с увядшими, но по-прежнему красивыми розами, взял лежавшую рядом записку:

«Иван, не хотели вас будить.

Заказанное блюдо приготовили, старались! Все точно по рецепту вашей бабушки. Оставили на плите – еще горячее…

Заканчиваются моющие средства. Денег берем, как обычно, ну, и за работу.

Лимоны и мед завтра забросим, вечером, часов в 8–9, раньше, к сожалению, не получится…

По поводу отопления – у них там авария какая-то, но обещали, что скоро дадут…

Всегда ваши Добрые Феи Вика и Лариса»

Николай улыбнулся, отложил послание и, выключив горелку, пошел в спальню.

Там, поежившись, Николай плотно закрыл окно, подтащил стоявший в углу комнаты обогреватель к самой кровати и включил, подсоединив к удлинителю. Он взял со столика часы, которые показывали начало седьмого, завел будильник на девять утра, и хотел было поставить часы на место, но передумал и перевел стрелку на двенадцать.

– Ваня, Ванечка – прошептал Николай, осторожно укладываясь поверх одеяла рядом с Иваном, просовывая руку ему под голову, а другой сжимая его запястье, – мальчик мой хороший…

– М-м-м-м-м… – тихо застонал и зашевелился в постели просыпающийся Иван.

– Ты прости меня, Ванечка, – продолжал Николай, прижимаясь губами к его волосам.

– За что? – сонным голосом спросил Иван.

– За то, что так мучил тебя, так долго испытывал и, возможно, всю жизнь тебе искалечил. Я не должен был этого делать с тобой.

– Я люблю тебя – ты не можешь испортить мне жизнь,

– Иван, потягиваясь, прижался к Николаю всем телом, – и то, что ты тогда не оттолкнул меня – уже счастье.

– Ваня, ты спроси у меня все, что хочешь. Я готов на самые главные вопросы твои ответить.

– И про отношение твое ко мне можно?

– Все, что хочешь.

– Я теперь нравлюсь тебе, Коля?

– Очень. Всегда нравился.

– А когда больше? Ну… до того или после? – улыбнулся Иван.

– Всегда сильно – если ты думаешь, что изменился очень, это не так, совершенно.

– Но ты сказал сегодня, что я бля…

– Ч-ч-ч-ч, тихо, Ваня, – перебил Ивана Николай, – не знаю, что сделать теперь, чтоб ты забыл все эти ужасные слова, весь этот разговор наш чудовищный. Это я блядь, Ваня, я. Я – извращенец хуев. Так использовал тебя, истязал. Я даже представить себе не мог, на что ты решишься, что терпеть так долго будешь. Думал, сбежишь в тот же вечер, в первый тот вечер, помнишь? Сбежишь и никогда ко мне близко не подойдешь. Ох, надо было тебе так и сделать – и себя спасти, и меня наказать – негодяя долбаного…

– От чего спасаться-то, Коля?

– Господи, что же я наделал, а? Как же виноват перед тобой, Ваня. Это ведь я толкнул тебя туда – в эту грязь, в эту мерзость… Когда-нибудь ты возненавидишь меня, обязательно возненавидишь… проклянешь. Но пока… пока позволь, я хоть чем-то свою вину искуплю. Хочешь, уедем отсюда? Далеко куда-нибудь, хочешь? Навсегда. Отвлечешься, быть может, забудешь этот кошмар побыстрее…

– Прокатиться можно, конечно, но бежать я никуда не собираюсь. Мне не стыдно, Коля, и не жалею я ни о чем – ни в чем не раскаиваюсь. А если я глупость какую-то сделал – я ради тебя ее сделал, и силой меня никто никуда не тащил, и не виноват ты ни в чем, Коля, и может быть, теперь… может быть, ты… ну, хоть немножечко любишь меня уже, как я хотел бы, чтобы ты любил?

– Люблю, Ванечка. Люблю безумно. Сокровище мое, хороший мой. Проси, чего хочешь – я и луну тебе с неба достану.

– Луну не надо, Коля, – довольно улыбался Иван, – Ты не бросишь меня?

– Конечно, нет.

Иван еще сильнее прижался к Николаю.

– А если бы я нищим стал, если бы от денег этих кровавых отказался, не бросил бы?

– Ну что ты, Ваня! И не будешь ты нищим никогда. Да я хоть сейчас тебе все, что у меня есть, отдам. Говорю же, проси, что хочешь…

– Ведь я работать не умею совсем… ничего не умею, ты же знаешь, Коля. А без денег не представляю уже, как будет, – продолжал задумчиво Иван.

– Кто ж тебя работать-то гонит? Да придумаю я что-нибудь – не переживай, не пропадем, – шутливо и ласково ответил Николай.

– А может, и правда, лучше было бы – ну, если бы денег не было, и был бы я похож на Оливера тогда какого-нибудь, ну, Твиста – нет, лучше на Смайка, ну, из «Николаса Никльби» – настоящим бы был тогда несчастным дохлятиком, задротышем таким… Во, точно, вот он – такой вот персонаж, – наверное, по-настоящему, в твоем вкусе, да?

На это Николай расхохотался во весь голос.

– Да-а-а, Ваня, а еще переживаешь, что воображения тебе не хватает. Кстати, деточке, если ты помнишь, в конце-таки привалило.

– Угу, только поздно уже было – не выдержал он, бедолажка измученный.

– Это да…

– А я градусник разбил, ртуть, наверное, везде раскатилась… Знаешь, я сейчас подумал, если умирать, то вот так – рядом с тобой, вместе с тобой – надышаться ядовитыми парами вдоволь…

– Ну уж нет, ты мне живой нужен, и умереть я тебе не позволю, да и сам не собираюсь. Но обещаю, если тебе вдруг все-таки этого очень захочется, я с тобой до конца буду, и – как ты там говорил про лимит милосердия? – моего ты никогда не исчерпаешь. Ну вот, я тут так красиво про милосердие, а ты горячий весь. Принести тебе аспирина, или антигриппина, или просто аскорбинки, развести?

– Нет, не уходи, не уходи – обними меня лучше крепче. Соскучился я до черта, – отвечал Иван, ощущая прилив возбуждения.

– Хочешь?.. Меня? Садиста? Убийцу своего?.. Ваня, Ванечка…

– Очень. А ты… ты меня?

– Не то слово. Я просто съесть тебя готов, – нежно смеялся Николай, – а особенно, когда ты болеешь.

– Мне тоже с температурой нравится… ну… Ужас, да? Порнография какая-то. Болезнь, бля, порочная страсть… – хрипло смеялся Иван. – Слушай, Коля, еще хотел спросить давно – как у тебя получается не кончать так долго? Как сдерживаешься? Я сначала думал, что не… ну… ну, что со мной не так что-то, что неприятно тебе со мной – не можешь ты со мной удовольствия получить.

– Да что ты, Ваня! Я такого удовольствия ни с кем в жизни не испытывал, потому и продлевал его, как мог – есть одна техника, научу, если хочешь. Женишься когда, жену свою обрадуешь сильно – никогда тебе изменять не будет.

– А тебя? Тебя можно обрадовать?

– Хочешь попробовать?

– Ну, если ты хочешь… хотя… не знаю. Мне кажется, не получится у меня – ну, не настолько я самец, чтобы… ну, чтобы… ну, самца…

– Какой же ты, Ваня… – рассмеялся Николай.

– Поросенок? Дрянь?

– Ну что ты, конечно, нет! Ты красивый, добрый, смелый, честный мальчик. Все, только такие слова тебе буду говорить – никогда, никогда больше грубостей.

– А если я попрошу? Мне нравится иногда. 

Оба рассмеялись.

– Ну, если только так…

– Ну давай… давай уже, сделай это со мной, – весело и немного распущенно сказал Иван, переворачиваясь лицом к Николаю.

– Нежно и без экстрима? Заставить тебя плакать? – спросил Николай, целуя Ивана в шею.

– М-м-м-м-м-м… – застонал тот. – Как хочешь, можешь делать, как хочешь. Можешь нежно, можешь грубо, можешь в клочья меня разорвать, Коля… можешь съесть живьем. Я с тобой хочу быть, – дрожал в объятиях друга Иван. – Я все, что ты делаешь, терпеть буду.

– Красавец мой, хороший мой, Ванечка…


*******


Иван открыл глаза, лицо горело, а по щекам катились слезы. С трудом определив себя в пространстве, он все еще не мог понять, который сейчас час – раннее ли утро или поздний уже вечер.

В комнате было темно, громко тикали старинные настенные часы, холодный осенний воздух проникал в спальню через приоткрытое окно…

– Прости… не наказывай так, прости… – вновь прошептал свою мантру Иван, а в следующее же мгновение сердце его бешено заколотилось – он услышал, как тихо открывается входная дверь…


конец первой части


Примечания:

1. «My world is empty without you» – «Мой мир пуст без тебя» – хит 1965 года американской группы The Supremes в исполнении Диаманды Галас (американская авангардная певица, пианистка и перформансистка греческого происхождения. Галас известна вокальным диапазоном в четыре октавы. Википедия). (Здесь и далее примечания автора).

«И мир мой пуст без тебя так, детка 

И мир мой пуст без тебя так, детка 

В своем пути иду в одиночестве,

И порой мне так трудно продолжать, 

Дай силы мне,

Дай ласку твоих рук, 

Мне так нужна любовь, 

Скучаю, друг

Лицо хочу

От мира я укрыть, 

Только от тоски 

Укрытья не найти, 

Живу в пустом

И стылом доме я, 

Привычно со мной во мгле 

Память моя

Нужна любовь 

Еще, еще,

Не могу я 

Продолжать без нее, 

С разумом дух 

Страдают так,

С тех пор, как наша 

Любовь ушла,

Мне всякий раз в темноте 

Одной сидеть

Средь этих стен»

пер. с англ. Ю. Поляковой.


2. Мальчик-Звезда – главный герой одноименной сказки Оскара Уальда. Завернутый в расшитый звездами из золотой ткани плащ младенц был найден в лесу бедным дровосеком, в семье которого вырос очень красивым, но невероятно злым и надменным мальчиком, за что был страшно наказан волшебными силами, и для того, чтобы искупить жестокие свои поступки, вынужден был пройти множество суровых испытаний.

3. Земляным червяком – так в Советском м/ф «Маугли» со слов пантеры Багиры «враги» обзывали питона Каа.

4. Черная Курица – персонаж «волшебной повести для детей» «Черная курица, или Подземные жители» Антония Погорельского, написанной в 1829 году. Находясь в образе домашней птицы, был спасен от ножа кухарки главным героем – десятилетним гимназистом Алешей, за что в благодарность предстал перед своим спасителем в человеческом обличии, а именно, министром подземного царства, после чего пригласил мальчика на прогулку по вышеупомянутому царству, а в довершение подарил волшебное зернышко знаний, которое сделало Алешу первым учеником в классе. Черная Курица взял с юного друга обещание держать увиденное превращение и всё последовавшее за оным в тайне, а также строго наказал Алеше вести себя скромно – ни в коем случае не кичиться полученным даром. Гимназист, однако, обещания не сдержал и наказа не выполнил, что впоследствии повлекло за собою трагические события.

5. Снежная Королева – героиня одноименной сказки Г. Х. Андерсена. Красивая, холодная женщина похищает с городской улицы мальчика Кая и увозит в свое королевство для того, чтобы хоть как-то скрасить одинокую свою, скучную жизнь.

6. Лора Палмер – героиня телесериала «Твин Пикс», а также полнометражного фильма, предваряющего события в сериале – «Огонь Иди Со мной» американского режиссера Дэвида Линча. Не желающая мириться с угнетающей ее страшной действительностью, а именно, чудовищной правдой – насилием, совершаемым над ней ее же собственным отцом, Лора стремится победить «темные силы» их же оружием. Днем заботливая дочь и примерная ученица в школе, девушка помогает немощным людям города, участвует во всех благотворительных начинаниях, занимается репетиторством со слабоумным, – ночью же работает в публичном доме, пьет, нюхает кокаин и предается порочным утехам со своими приятелями – торговцами наркотиками.

7. naughty, dirty, rotten boy (англ.) – испорченный, грязный, гнилой мальчишка.

8. Why have you dropped your studies? (англ.) – Почему ты бросил учиться?

9. Prince Hal (англ.) – принц Хэл – один из главных персонажей пьесы Уильяма Шекспира «Генрих IV» – юный престолонаследник, бросив вызов отцу, ведет распутный образ жизни в компании проходимцев и воров.

10. «You could’ve been number one…» – «У тебя был шанс стать номером

«1» и мы могли бы управлять целым миром… Мы могли бы так круто повесе- литься, но эта возможность для тебя потеряна…» – строчки из песни «UNO» – хита английской альтернативной рок-группы «MUSE».

11. Ежики – это блюдо по форме представляет собой небольшого размера шарики, приготовленные из мясного фарша и риса.



Вычислить путь звезды, и развести сады, 

И укротить тайфун – все может магия,

Есть у меня диплом, только вот дело в том, 

Что всемогущий маг лишь на бумаге я 

Даром, ой, хы-хы, даром преподаватели

время со мною тратили, 

Даром со мною мучился самый искусный маг. 

Да, да, да!

Мудрых преподавателей 

Слушал я невнимательно,

Все, что ни задавали мне, делал я кое-как…. 

Л. Дербенев, «Волшебник-недоучка»


2

(историческая, аналитическая-2, объективная, лаконичная)

            Я Люблю Мужчину


– Здравствуйте, вы меня помните? – спросил Иван, заходя в кабинет.

– Проходите, садитесь, Иван. Вы изменили прическу?

– Ну да… девочкам нравится… ну, и мальчикам тоже, – улыбнулся он, проводя по волосам рукой.

Вынув из принесенного с собой пакета кофе и коньяк, Иван поставил их на журнальный столик и опустился перед ним на мягкий кожаный диван.

– Я думал, будет кушетка.

– Вам неудобно?

– Нет, нет, все хорошо, это я так. Мне диваны тоже очень нравятся, и даже гораздо больше, чем кушетки, – тихо засмеялся он.

– Ничего, кстати, что я вас на много часов ангажировал? Не очень нагло с моей стороны?

– Вы же уже ангажировали, – улыбнулась врач.

– Ну да, – согласился Иван, вытаскивая из заднего кармана джинсов квитанцию об оплате.

– Как ваши дела? Учитесь? – спросила врач, принимая у него

из рук платежный документ.

– Все хорошо, учусь и… и я… я люблю мужчину, – сразу признался Иван.

– Любовь – это прекрасно, – с бесстрастной улыбкой ответила врач.

– Да, я тоже так думаю… когда взаимно.

– В чем ваш вопрос, Иван?

– Ну-у-у, у меня вообще-то вопросов нет… У моего друга – он посоветовал мне прийти к вам. Вы, может быть, помните его… Николай, помните?.. Когда мы с вами общались после аварии, он…

– Я помню, Иван, помню.

– Коля считает, что у меня сбой в системе координат, и что мое чувство – простите за пафос, – усмехнулся Иван, прикладывая руку к груди, – ну… ну, что это блажь – новое развлечение. Он думает, я стремлюсь к таким отношениям, чтобы разнообразить жизнь, из любопытства – ну, потому что бешусь с жиру. И еще… еще я задолбал его уже этой своей любовью.

– А вы, Иван, как сами считаете? Что думаете по этому поводу? – внимательно посмотрела на него врач.

– Я не знаю, может, он прав. Он умный, и со стороны виднее, наверное, – улыбнулся Иван. – Может, и правда, как он говорит – я crazy, испорченный, капризный ребенок и люблю барахтаться в грязи – это Колины слова, извините.

– Получается, у вас на этот счет нет собственного мнения?

– Нет, ну почему? Я думаю, я правда люблю его и… я не могу без него – он самый близкий мне человек, единственный, кто у меня есть, кто нужен мне.

– И вы готовы доказывать ему это? Жертвовать своим временем, своим…

– Да, я готов, – перебил Иван врача, – мне жизни своей для него не жалко. Просто… если его рядом не будет, если он бросит меня, я же сдохну сразу, понимаете?.. Тем более теперь, после того, что я наделал вообще, после того, что натворил… – Иван задумался на секунду, а затем внезапно предложил. – Слушайте, может, я вам про родителей, про детство свое расскажу немного? Оттуда же все, как я понимаю?

– В истоках кроется истина, но не всегда там находится решение проблемы и ответы на вопросы, – с улыбкой изрекла врач.


*******

– До шести лет я жил с бабушкой. Ну, это вы знаете уже, конечно. Ладно, если повторюсь где, ничего ведь?

– Ничего страшного, Иван, – улыбнулась врач.

– Так вот, жили мы с бабушкой в большой коммунальной квартире. В большой не потому, что много соседей и комнат – всего три, на самом деле, вместе с бабулиной. Просто потолки высокие очень и площадь невъеб… sorry, sorry, – огромная невероятно. И ночью я глядел в огромные окна и засыпал под тиканье старых часов – слушал, как трясется пол и дребезжит хрусталь в серванте, когда по площади громыхали трамваи, – Иван на мгновение задумался. – Их убрали уже… ну… пути трамвайные – место же элитное, самое что ни на есть центральное, – улыбнулся он. – Вот еще – про соседей забыл. В одной – самой маленькой – комнате жила молодая женщина, Тоня – не помню, чем она занималась, но очень приветливая была, порядок любила, как бабушка. А в другой – спивающийся бывший танцовщик какого-то театра, «горе их луковое»… ну… бабушки моей и Тони. Он устои их чистоплотной политики разрушал – отравлял им жизнь своей перегарной сущностью, газами своими выхлопными... Хорошо я сказал? Красиво? – весело посмотрел Иван на врача. – Интересно получилось, кстати: я сейчас в этой квартире один живу и очень часто в нетрезвом виде бываю.

– А что с соседями стало?

– Соседей больше нет. Приватизировала моя семейка квартиру эту после бабулиной смерти. Ну, вы помните – инсульт у нее случился. Мама же меня поэтому и забрала – деваться-то некуда было.

– Вы думаете, это единственная причина? – внимательно посмотрела на Ивана врач.

– Нет, на самом деле я так не думаю, конечно. На тот момент мама с отчимом не жили уже вместе, и ничто не мешало ей «усыновить» меня окончательно, тем более, что гадким утенком я не был и вполне соответствовал ее представлениям о прекрасном. Короче, интерьера я ей не испортил. Но я еще про бабушку не договорил. Интересно вам?

– Я вас внимательно слушаю, Иван.

– Она учительницей музыки была, но со мной практически не занималась – учеников ей, я думаю, хватало, да и я особого интереса к музицированию не проявлял. Но, знаете, я думаю, если бы я жил с нею дольше, вырос бы вполне себе приличным человеком, может быть, врачом все-таки стал бы... Она была строгая, но без фанатизма, аккуратная до черта. Все у нее было разложено правильно, убрано, ни пылинки нигде. Вы только не подумайте, что она меня в эти свои строгие рамки загоняла и по струнке строила – нет, конечно – она ласковая была, заботливая… кормила меня, худосочного, на убой. Я даже как-то не особенно скучал по маме – только тогда, когда ее видел… ну… маму. Когда она приезжала, все как будто менялось сразу. Потом, после ее визитов, я всегда на несколько дней в траур погружался, – грустно улыбнулся Иван. – Да-а-а, ба к порядку приучала с младенчества: «руки мой перед едой», застилай кровать, складывай игрушки, книжки и одежду. С ней бы я научился быть самостоятельным, внимательным и от- ветственным, но мамочка моя все это правильное воспитание на корню зарубила, когда, к моему великому счастью, взяла с собой в дом, где делать самому, кроме уроков, да и те иногда с репетитором, ничего вообще не приходилось – все по щучьему велению происходило, любой бы расслабился рано или поздно, а уж я со своей врожденной ленью моментально распустился. Знаете, даже школа со всеми этими уклонами никак на меня не повлияла – ну, никуда я так и не уклонился. Учителя у нас хорошие были – не давили нас, а развлекали, как могли, чтобы внимание наше рассеянное хоть на чем-то удержать…

– А вы любите порядок, Иван? Любите, когда чисто и убрано?

– Приятно, конечно, когда чисто, но сам я ничего не делаю. Посуду последний раз мыл… когда же я ее мыл-то… да вот у бабушки, наверное, и мыл последний раз, – засмеялся Иван. – Вообще-то я не педант, мне наплевать, как и где что стоит и лежит. А если честно, поросенок я еще тот – могу вокруг себя бардак устроить за несколько минут, – продолжал он, улыбаясь. – Ну, просто не думаю я об этом. Нет, конечно, если вы о личной гигиене спрашиваете – тут эти «мытые руки» навсегда в моей голове засели, и в ванне я люблю посидеть, чистое, новое каждый день надеваю – только мне совершенно насрать, пардон, как оно чистым становится – становится, и все тут. Ко мне специально обученные люди приходят – добрые феи называются…

– Хорошо, Иван, расскажите, как ваши отношения с мамой складывались после переезда? Какой вы ее помните?

– Ужасной. Я помню маму ужасной…

– Она плохо с вами обращалась?

– Нет, я не это имел в виду – я про внешность… лицо. Я так, к сожалению, и не могу ее другой теперь представить. Смех помню, голос… все движения ее, но лицо – такое и осталось – безобразная, жуткая маска, монстр в меху, насквозь пропитавшемся кровью. Там ведь… там ведь мясо, волосы, железо было, понимаете… Мне до сих пор, знаете, так странно… странно, что я… я же за несколько минут, когда второй раз сказал ей: «следи за дорогой, мама», – вспомнил, что после того, как выходил на заправке, не пристегнутый сижу. Она, кстати, тоже, но ей бесполезно было говорить, – и так как-то хладнокровно, будто предчувствовал что-то, защелкнул и подергал даже ремень и буквально вжался в сиденье. Я вспомнил тогда еще, что мамочка моя – лихачка – подушки безопасности удалила, ну, в смысле, не установила снова, задолбали они ее срабатывать – с ее-то частыми ДТП light, как она говорила, слишком долго, видите ли, в последний раз она сервис вызванный ждала. Лучше бы она себе часть мозга удалила, думал я тогда, – с разочарованием и злобой в голосе и глазах продолжал Иван. – Ну а потом… потом она музло на полную врубила – такую, блядь, песню на всю жизнь мне загубила – и даже окно открыла, кричала тому парню, который ее подрезал: «Сейчас я тебе, скотина, покажу! Гаденыш какой, а!» – последние ее слова были, и последний раз она кого-то пробовала обогнать. Выскочила на встречку – и пиздец, простите меня за мой французский… Мы ругались с нею в тот день, вернее, я ругался – всю эту снежную ледяную дорогу бурчал. Стыдно мне было за нее – за ее тот дурацкий поступок, ну и за свой, наверное, тоже. Хотя нет – за свой уже позже… после… в больнице, помните?

– Я помню, Иван.

– Нас занесло, крутануло и… как же быстро все произошло тогда… От удара я потерял сознание, а когда очнулся, мама была так близко – всем телом придавлена ко мне, лицом своим практически к моему прижималась, и рука ее, так как-то совершенно неестественно выгнутая, в бедро мне упиралась. Я пошевелился чуть – больно было до черта, но не это было главным переживанием – мама повалилась мне на колени, и я сразу глаза закрыл и не открывал уже, пока ее с меня не сняли. Довольно долго, знаете ли, ждать пришлось – бесконечно тянулось до этого момента время, – горько и зло усмехнулся Иван. – Знаете, о чем я думал тогда? – как бы не блевануть и… и еще я письмо тогда читал от Ксю… ну… когда ехали, и теперь держал его в руке – сжимал со всей силы, пальцы не мог расслабить почему-то, и мне казалось, что будут меня вытаскивать когда – обязательно заинтересуются, что в этом письме написано – прочитают и смеяться будут, и так мне стыдно было…

– Иван, вы рассказывали мне в больнице, что чувствуете себя виноватым, чувствуете, будто с мамиными шубами и ее похоронили – ассоциировали этот свой поступок с ее смертью…

– Я до сих пор еще ассоциирую, – перебил врача Иван, – хотя уже в меньшей степени – не так все остро уже, конечно. Коля говорит, что это бред. Он вообще, знаете, в судьбу и злой рок не верит, – усмехнулся Иван. – Я не говорю, что я верю, но знаете, моя подруга – Оля – несколько дней назад повесилась, а я… я Коле рассказывал – ну, незадолго до этого, – каким Олино будущее себе представляю. Получилось почти то, что представлял – еще один вариант на тему. Предчувствовал, значит? И Олину

смерть тоже…

– …

– А с шубами мы тогда хорошо развлеклись – первое и последнее хулиганство в моей жизни было, – грустно улыбнулся он. – Шучу… обманываю я вас сейчас. Я, знаете ли, тот еще возмутитель спокойствия – хулиган я редкостный.


*******

– Иван, расскажите про первый ваш сексуальный опыт.

– Хм, – откинувшись на спинку дивана, Иван закинул ногу на ногу. – Мы ходили в школу, в один класс, сидели за соседними партами, – имитируя игру на гитаре, запел он грубым, развязным голосом, – у меня вечно был подбит глаз, у нее… у нее – дыры в карманах фартука… Мы забирались, где швабры, под лестницу, я залезал рукой ей под платье, она дрожала и давала волю лицу – корчила рожицы от счастья-проклятья(1)…

– Вы хорошо поете, Иван. Не думали заняться профессионально? – перебила Ивана врач.

– Знаете, чем я только не думал заниматься профессионально? – с некоторым раздражением ответил он.

– Продолжим?

– Песню?

– Про первый опыт.

– Ну-у-у, как-то, знаете, нечего особенно рассказывать, в смысле, про сам опыт. Быстро все как-то было, неловко очень, странно… короче, смешно ужасно, – улыбнулся Иван. – Я про девушку свою расскажу, оk? Ксюша ее звали, и очень она, кстати, отличалась от моих подружек нынешних – не высокая, не худышка, не фанатичная какая-то там модница – ну, в смысле, не шмоточница. Спортивный стиль удобный предпочитала, короче: довольно скромно одевалась всегда, не броско, косметикой не пользовалась почти – да ей и не надо, и так хорошо... Это, если про внешность говорить – не последнее ведь, – с иронией заключил Иван. – А как человек, – тут же немного грустно продолжил он. – Знаете, она… она какая-то очень энергичная была всегда. Смелая, задорная… Оля, в общем, тоже веселая, но по-другому. Эта веселость ее – бутафорская и на истерику часто похожая. Ксю… от нее энергия правильная и очень какая-то мощная исходила… Хорошо я сказал? Красиво? – улыбнулся Иван. – Я на самом деле так думаю. Она сама по себе такая была – живая, светлая… позитивная, во!.. И сейчас, я знаю, такая же. И ей, знаете, допинг не нужен, а если и нужен – не такой, как нам. Она все из себя черпает. Знаете еще, что меня всегда потрясало? – Ксюша иногда в одно мгновение такой серьезной могла стать, властной. Она нашим лидером была в конно-спортивной школе, капитаном, вождем, и я… я нравился ей… ну... ну, в смысле не просто как друг. Мне она, конечно, тоже нравилась – вы поняли уже. Я любил ее, мне кажется, и так и говорил ей всегда: «Я так тебя люблю, Ксю», – Иван рассмеялся. – Правда, правда, не шучу я!.. У вас курить можно? – спросил он, доставая из кармана куртки пачку сигарет и оглядываясь в поисках пепельницы.

– Нет, курить у нас нельзя, – улыбнулась врач, – но для вас я сделаю исключение, – она поднялась из своего кресла, подошла к раковине и, взяв стоявшую на краю, вымытую недавно небольшую стеклянную банку, поставила ее перед Иваном, затем подошла к окну и приоткрыла раму.

– Мы много времени вместе проводили: ну, понятно, лошади – общая страсть, – Иван прикурил и глубоко затянулся, – но не только в школе. За город ездили – в компании и вдвоем – пинать сухие листья. Да-а-а, забавы у нас, конечно, были… вполне невинные такие забавочки, – Иван выпустил кольцами дым. – Мы в гости друг к другу ходили, уроки вместе делали. Ксю делала мои задания, – улыбнулся Иван. – Она же отличница была и старше меня почти на два года. Я не говорил? Это имеет вообще значение? Короче, была моя первая любовь крутая во всех отношениях девушка, к тому же защитница животных. Сейчас, кстати, собак разводит – ну, этих… лабрадоров… или сенбернаров… неважно, короче… Влияние она, конечно, на меня оказывала невероятное – я бы по ее приказу и в огонь, и в воду двинул, но этого не пришлось – мы тогда красивым похоронным ритуалом ограничились: как она сказала, отправили в последний путь безвинные жертвы человеческой жестокости и жадности…

– …

Иван глубоко затянулся и продолжал:

– Ладно, щас… про то, что вы спрашивали, попробую. Мне пятнадцать было – это же все тоже, когда мы разбились, в тот же год произошло – ну, почти в тот же… осенью, в ноябре. Ксю поцеловала меня – мы в деннике были, убирали там, чистили, соломой пахло здорово и лошади рядом фыркали. Я нервничал, конечно, жутко, закурить хотел. Она сказала: «Дурак ты, Ваня, сено же кругом», – отняла у меня сигарету… все… всю пачку... спрятала к себе в куртку и засмеялась – незнакомо, необычно как- то, знаете, – сама, наверное, нервничала. Мы потом уже говорили когда об этом – у нее тоже первый раз было. Но я думаю, Ксюша молодец – она, наверное, тогда уже и книжек разных умных начиталась – только благодаря этому мы кое-как все-таки состыковались, – снова улыбнулся Иван и затушил сигарету. – Я сейчас подумал – ну, если про ощущения свои говорить – знаете, ведь я… ну, меня ведь также потряхивало – с Колей… ну, тогда… тогда, когда он меня… ну, натянул по-настоящему. Бля-я-я! А-а-а-а! Господи! – Иван закрыл лицо руками. – Простите, ради бога – из меня иногда такое лезет, такой, мягко скажем, жаргончик, – извинялся он. – Просто с ним… ну с ним… ну, как с Ксюшей в первый раз было. Только… ну, разница только в том была, что с ним я ответственности не чувствовал – нет, чувствовал, конечно, но не такую и потом уже. Там другое совсем… из-за чего собственно все сейчас… из-за чего все так закрутилось вообще. А с Ксюшей… и с Ольгами моими, – улыбался Иван. – Ну, я же мужчиной должен был быть, самцом, бля! – смеялся он, вытаскивая новую сигарету.

– Были?.. Самцом-то? – шутливо, но предельно вежливо спросила врач.

– Старался, как мог! – весело, с наигранным пафосом парировал Иван. – Шучу, я же говорил вам – лодырь я и эгоист, а с девушками мне повезло очень: все как одна подобрались – дамы с активной жизненной позицией. И такие они все, знаете, скромностью не испорченные и чувственные очень, хотя на публике часто ну просто леди, леди. Легко, короче, с ними всегда было и просто. С самого начала.

– А что вы началом считаете?

– Свое возвращение из загробной жизни, – улыбнулся Иван.

– Из реабилитационного центра, из Швейцарии. Я приехал когда, первым делом в конюшню двинул. Но Коля меня быстренько из конюшни вытащил и к репетиторам отправил. Как мама тогда… Он ведь и в больнице воспитанием моим занимался – я тогда помимо зубрежки заданий школьных занудных столько фильмов интересных посмотрел, столько книг прочитал. Диккенса этого… Коле нравится очень, не понимаю, кстати, почему – все собрание сочинений, а некоторые на английском даже – сам себе удивляюсь до сих пор. Но, знаете, когда лежишь неподвижно месяц, второй, третий, в кого угодно превратишься, и даже такой, как я – спор- тсмен тупой – умницей станет, а особенно когда рядом такой, как Коля… – грустно улыбнулся Иван и затушил сигарету.

– Значит, к экзаменам готовились?

– Угу, надо же школу было закончить и поступить куда-нибудь. Решили в медицинский. Я пока на больничной койке валялся, ну и потом, на костылях уже – на волне переживаний, я думаю… да вы помните, наверное, это-то я вам рассказывал, как я тогда с интернами местными закорешился. Они классные были, и шутки мне их нравились, ну и потом благородно это выглядело как-то – жизнь спасать, собирать по кусочкам чье-то тело изувеченное, и Коля эту идею поддержал очень. Однако с медициной так и не вышло ничего – я и года не продержался. Крови я, несмотря ни на что, не боюсь, но там мышей пришлось бы резать. Да и не потянул бы я, конечно, такой ответственности сумасшедшей. Ну, посмотрите, какой из меня, нахер, врач? – снова рассмеялся Иван и полез за новой сигаретой. – Поступил я в творческий, короче, вуз – по Колиным следам попытался. Вот, год остался, но я не хожу, забросил все давно. Так и не получилось у меня ничего интересного через объектив высмотреть. Нет, наверное, у меня к этому таланта.

– Может, просто опыта нужно побольше? Учиться, и в процессе все пришло бы… понравился бы сам процесс?

– Хм, технику освоишь, а дальше все приложится?.. Может, и так, но не вставляет, понимаете?.. Я думаю, меня только то сдвинуться заставляет, что полностью овладеть мною может. Внезапно, неудержимо… ну, так же сильно, как лошади, например. Как… ну, как то, что я любовью своей сейчас называю, – грустно улыбнулся Иван. – Что-то, что сильнее меня… моего страха, моей лени, привычек моих, вкусов – даже боли. Сильнее меня, понимаете?


*******


– Иван, у вас был гомосексуальный опыт до близости с Николаем?

– Нет. Никогда. Я только с девочками… ну… – смущенно улыбнулся Иван, закуривая. – Я не договорил – как раз вот о девочках хотел… Чтобы учеба не очень меня придавливала, ну и еще, я думаю, в надежде на то, что я творчеством проникнусь, Коля брал меня с собой на фотосессии всякие разные. Я тогда очень много времени с ним проводил – нам даже прозвища смешные дали, девчонки опять-таки, все им «ха-ха». Но творчеством я так и не увлекся – совсем другим я тогда был очарован, знаете ли. Ну, какое, нахуй, творчество, когда подходит к тебе шикарная, длинноногая блондинка… или брюнетка? – чего-то не помню уже… ну, может, вначале она светлой была, а через день темной – там же это нормально – ну, меняться внезапно, – вспоминал Иван. – Это летом было, в дюнах каких-то. Купальники снимали для модного журнала. Ее тоже Ольга звали, как мою… ну… последнюю. Красивая до черта и взрослая очень, взрослее Ксюши. Загорелая, ухоженная… мягкая. Вся в песке была. Оба мы тогда были в песке, – глубоко затягиваясь, продолжал Иван с улыбкой. – И, знаете, она так все делала – так как-то правильно все – так, что мне казалось, что это я сам чудесным образом справляюсь. Мы с ней тогда до самой ночи на пляже кувыркались. После несколько раз еще встречались, а потом, – Иван снова глубоко затянулся и выпустил кольцами дым, – она вежливо уступила место новой даме. Ну и понеслось! – заключил он. – Нечем же мне вас порадовать

– женщины всегда первые делали мне предложение, всегда сами меня брали. Все, что мне оставалось – следовать инстинктам. И знаете, хорошо нам было – каждый получал свой кайф.

– Иван, вы когда-нибудь обсуждали с Николаем свою интимную жизнь, советовались с ним? – спросила врач, подходя к раковине и наполняя чайник водой.

– Ну, не то чтобы часто. Как-то не было в этом необходимости. Единственное, поначалу я во многом его копировал – все движения его, улыбку, манеру речи… Это полезная информация? – улыбнулся Иван. – Вы знаете, у меня фотография есть швейцарская. Может быть, это там уже случилось. Может, я тогда уже в него влюбился… Знаете, мне однажды какая-то совершенно дикая мысль в голову пришла. Просто я для мамы был своего рода вещью – ну, такой же, как брильянты, золото, шубы ее красивые. Она же ведь так и сказала про меня, так представила Коле при первой встрече – они как-то заехали к нам в конюшни. Она говорила обо мне тогда, как о каком-нибудь новом своем сокровище: «Посмотри, какая прелесть, посмотри, какой хорошенький, какой камушек, какая штучечка». «Это мой Ванечка, – говорила мама, – посмотри, какой хорошенький, посмотри, какой красавец, лапочка какой», – и целовала меня, обнимала крепко, а мне это безумно приятно было, не смущало меня нисколько. Мне приятно было принадлежать ей, – Иван на секунду задумался. – Что-то я, кажется, про Швейцарию хотел рассказать… ах да, про фотографию. Мы там заснеженные, только спустились и оттаиваем за глинтвейном в придорожной едальне(2). Коля обнимает маму, а она меня к себе прижимает, и такие мы там счастливые, радостные. И мама… мама красивая очень и молодая такая, и лицо у нее настоящее, – с грустью произнес Иван и, потушив сигарету, снова закурил. – Мы в той поездке, за год как раз до катастрофы нашей, день рождения ее отмечали – тридцать четыре года, а через неделю – Колино двадцатисемилетие. Шампанское, трюфели, икра – все как обычно… как мама любила. Ну и танцы, конечно, – в дансинге и в номере потом. Я когда смотрел тогда на них – на то, как Коля обнимает и целует маму – мне казалось, что мама чувствует то же, что и я в ее объятиях: то же тепло, ту же безопасность, то же приятное, легкое возбуждение. Улавливаете ход моей порочной мысли? – чуть прищуренными, расстроенными глазами посмотрел на врача Иван. – Просто, когда мамы не стало – не стало ее объятий – я остался ненужной никому, забытой вещью… Остался бы, если бы не Коля... А красивая цепочечка, не находите? – внезапно с сарказмом и металлической ноткой в голосе отметил Иван. – Коля имел маму – мама имела меня – одно звено выпадает и…

– Давно об этом думаете? – расставляя на столике чашки, спросила врач. Она открыла кофе и насыпала в свою две ложки.

– Ну да. Видимо, с той самой поездки. И эта мысль только крепла все эти годы и вот, наконец, обрела и кровь, и плоть в моем к нему чувстве, – усмехнулся Иван, – ничто ее, чудовищную, не сдержало, ничто не подавило, не потеснило – ни моя страсть к безудержному веселью – все эти пьянки-гулянки, тусовки, ни мои чувственные, роскошные подруги-фотомодели, ни даже лошади… Хорошо я сказал? Красиво? – опустив глаза, Иван на се- кунду задумался, а затем, серьезно глядя на врача, спросил. – Я голубой?

– Расскажите про ваше увлечение конным спортом, – бесстрастно улыбнулась Ивану врач и развела кипятком кофе.

– О-о-о, я думаю, это самая болезненная тема, – иронично улыбаясь, ответил Иван и глубоко затянулся, – но так уж и быть – немного расскажу вам, пожалуй… Я ничем особенным не увлекался, понимаете? Ничем, кроме этого, по-настоящему никогда. Ну кроме… ладно, проехали. Я, когда по телеку увидел первый раз соревнования по конкуру – нет, вру, это выездка была – мне девять тогда как раз исполнилось – глаз оторвать не мог от экрана, так впечатлился. Мне даже сон потом приснился тематический, – усмехнулся Иван. – И мама – как будто мысли мои прочитала – спросила через несколько дней, чем бы я хотел заниматься – ну, в смысле спорта – я сразу сказал, что хочу быть всадником – так, по-моему… или наездником… ну, что-то в этом духе, – засмеялся Иван, туша сигарету. – Она так обрадовалась, больше, чем я, по-моему, как сейчас помню, чуть не плакала. «Ну, какой же ты у меня умница, Ванечка, какой красавец», – словарный запас у мамы небольшой был, но эмоции через край всегда валили. Короче, она быстренько организовала мне и тренера персонального, и лошадку породистую.

– Иван, а с чем бы вы могли сравнить свой интерес, свою увлеченность этим видом спорта?.. Как могли бы ее охарактеризовать?

– Ну-у-у, там ведь много чего – все вместе сливалось, понимаете. И власть, и страсть, и скорость, и… наконец-то, хоть чем-то в своей жизни я мог управлять, – довольно улыбался Иван. – Я думаю, у ребенка тоже есть стремление контролировать ситуацию – ну, на подсознании где-то, конечно. Честно сказать, я до сих пор не понимаю, что меня сподвигло, ведь в первый раз – мне четыре было, мы с бабушкой и мамой в зоопарк пошли. Меня на пони посадили – как же я разорался тогда, всех вокруг распугал – и детей, и зверей. Второй раз за все детство верещал так – первый, бабушка маме рассказывала, когда медсестра в поликлинике как- то очень грубо ширнула меня огромной иголкой – после этого я с некоторой опаской стал смотреть на людей, – улыбался Иван. – Шутила бабушка – про опасения мои. Никогда я не осторожничал ни с кем. Разиня! Всем сразу десяточку ставлю. Я доверчивый вообще мальчик, в иллюзиях до сих пор, – посмеивался Иван. – И знаете, песня эта – Не страшна мне ангина, не нужна мне малина(3)… – снова запел Иван наигранно бравым голосом, – не боюсь я вообще ничего! – Лишь бы только Мальвина, лишь бы только Мальвина, трам, там, там, там, тарарам, – обожала меня одного! Это ведь про меня тоже, угу – как же мне это раньше в голову не приходило.

Врач рассмеялась в ответ.

– Так вот, лошади, я думаю, это потому, что я страх свой какой-то победить хотел. А может, льщу я себе сейчас, может, просто до черта красиво все это показалось мне тогда в телевизоре, ведь я же сын своей мамы – любительницы роскошных удовольствий. Но что бы ни было причиной этого моего увлечения – единственная правда в том, что каждый раз, седлая свою лошадь, я с радостным трепетом представлял тот необычайный драйв, что переживу, увеличивая скорость с шага до галопа, тот фантастический экстаз, который испытает моя душа, преодолевая препятствие за препятствием – будь то ров, наполненный водой, или высокий барьер… Хорошо я сказал? Красиво? – довольно улыбался Иван. – Ребенком я, наверное, по-другому называл это состояние…


*******


– Когда мама забрала вас к себе, отчим уже не жил с вами?

– Нет. Но они продолжали общаться на взаимовыгодных условиях. Когда мама выходила за него замуж, чего вы думаете, она меня к бабуле сбагрила, – должна же была она свою личную жизнь устраивать, – он был богат, а во время их брака стал сказочно богат. Он вообще, знаете, страшно увлеченный, твердый и упертый человек, и путь к этому своему богатству прошел от самых низов. Своими руками ставил капканы на соболей, сам же сдирал с них шкуры. Когда начинал, у него было четыре швеи-мотористки и… Да, шучу, шучу я! – рассмеялся Иван, закуривая. – Слушайте, извините, веду я себя иногда отвратительно, но как-то само собой получается. Но то, что отчим… ну, короче, то, что он настоящий, бля, мужик, – наигранно, пародируя манеру братков, продолжал Иван, – брутальный, бля, самец – это чистая правда. Ну просто классика жанра – бизнесмен во плоти: и охоту любит, и машины, и сигары, и блядей всех мастей, и быдлячьи тусовки – его родная стихия, мир его реальный. При этом он такой, знаете… сам всем рулит, всем проникается, не позволяет никому обмануть себя, лапу в свой толстый кошелек запустить. Ну и деньги… деньги за них же самих любит – обожает безумно процесс этот шуршащий и ничего вокруг не видит больше, ну, кроме того, что я выше перечислил. Говорю же – кремень! – продолжал иронизировать Иван.

– Общаться вам, вероятно, приходилось?

– Ну да. Он появлялся иногда – что-то с мамой обсуждал, вполне себе спокойно, ласково даже. У них вроде время от времени даже интим какой-то возникал, – усмехнулся Иван, затягиваясь. – Разводиться он не хотел – как же! – половину состояния такого потерять...

– А к вам, Иван, он как относился?

– Ну-у-у, на мой взгляд, с предельным презрением. Как-то я книжку читал, что-то из школьного задания – в первом или во втором классе было, точно не помню – он подошел, спросил что-то типа «сколько будет дважды два» – я, естественно, сразу забыл – и вы бы забыли, если б глаза его увидали. Как же он звезданул меня тогда – я думал, у меня щека отвалится. После, помню, лет в двенадцать, это уже в шестом, точно, мы в хоккей с ребятами играли – так вот, шайба тогда со всего лету – я даже свист, кажется, ее слышал – к губам моим припечаталась, и этот нежный поцелуй, я вам скажу, даже отдаленно ничем папину ласку напомнить не может. С тех пор я старался его избегать – лучший выход для нас обоих: и он нервы себе сберег, и я целехонек, – улыбнулся Иван, туша сигарету. – Но вот та история с шубами, как назло, произошла в тот момент, когда он в городе был – вернулся откуда-то с Галапагосских островов – он нырять любит, подводной охотой занимается. Он тогда прям с порога в мамины пустые шкафы уткнулся, а она, вся бледная, расстроенная до черта, скрыть уже ничего не могла – лепетала что-то нечленораздельное. Он не поленился, откопал наших невинно пострадавших и заставил мать со мною к Ксюше ехать – компенсацию требовать. Скандал получился редкостный. Денег, конечно, мама не просила – понимала, что не отдадут, но, как могла, жестко – получилось визгливо, жалко и театрально, омерзительно, короче, получилось, – отчитала Ксюшу за дурное на меня влияние. Я просто растекался тогда от стыда за мать перед Ксюшиными родителями, которые, наверное, так же, как я, растекались перед моей мамой. Одна моя девушка гордо и прямо смотрела в глаза моей маме и, как ни странно, ободряюще – на меня. Короче, кончилось это представление тем, что мама запретила нам общаться, и мы уехали домой.

– И вы перестали общаться с Ксюшей?

– Нет, конечно. Как обычно, три раза в неделю встречались в школе. У нас с ней, кстати, после того… ну… первого раза – ничего не было больше, но общались мы так же тепло и нежно – держались за руки, целовались иногда, и я все так же говорил ей: «Я так тебя люблю, Ксю». А перед самой поездкой – ну, нашей традиционной, семейной, с Колей, в конце января – Ксюша письмо мне прислала – ну, то самое, которое я из рук выпустить не мог. Да ничего интересного в нем на самом деле не было, так… – Иван задумался, он до сих пор помнил содержание письма наизусть, и сейчас перед его глазами медленно всплывали строчка за строчкой…

«Ваня, милый мой Ваня… Мне безумно хорошо с тобой, я обожаю твою улыбку, смех, твои мысли, идеи, всего тебя… Ваня, Ванечка, поймешь ли ты? Я встретила мужчину старше себя, думаю, это идеальный вариант для создания семьи. Мне даже кажется, я люблю его. Я счастлива. Пишу тебе с надеждой, что ты поймешь меня, и мы навсегда останемся лучшими друзьями. Ваня, сможешь ли ты быть счастлив за меня? Будешь ли ты счастлив сам, зная, что я не буду с тобой? Зная, что ты дорог мне, но я не люблю тебя…»

– Говорила мне Ксю о том, что… о том, короче, что влюбилась, о том, что… ну, короче, что все кончено, и предлагала остаться друзьями.

– Вас расстроило письмо?

– Да не то чтобы расстроило, но послужило поводом к новой ссоре с мамой. Я же с ней целый месяц не разговаривал после того спектакля. Нас Коля помирил. Он вернулся тогда от родителей – они у него во Франции живут, и, знаете, похоже все так – отчим у него тоже, но отношения совсем, совсем другие… Ладно… о чем я там?.. Уф, устал я чего-то. Я кофе выпью тоже, оk?

– Конечно, Иван, – врач снова включила чайник и придвинула к Ивану выставленную ранее на стол чашку.

– Короче, снова отчитывал я маму в дороге за ее сумасшедшее поведение и за то, что она самым непотребным образом опозорила меня перед Ксюшей. Нудил и нудил – времени-то вагон был, – усмехнулся Иван, – мы с дачки своей в аэропорт ехали, – продолжал он, насыпая в чашку «Карт Нуар». – Короче, мама моя смеялась только и говорила, что у меня таких Ксюш еще миллион будет, – Иван задумался на мгновение. – Если бы Коля с нами был тогда, все бы по-другому было, понимаете. И я... я бы не вел себя так, конечно, не ныл бы, не дулся. Но у него дела какие-то важные оставались, он к нам позже присоединиться должен был. Но если бы поехал тогда, он обязательно бы сел рядом с мамой, и ничего бы не случилось, потому что, когда он держал ее за руку, ей совершенно наплевать было на то, что какой-то там скот подрезает ее в очередной раз, – Иван на секунду прикрыл глаза ладонью.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила врач, наливая кипяток в его чашку.

– А что, плохо выгляжу? – Иван поднял на нее глаза, немного злые и очень расстроенные.

– Нет, просто бледный и дрожите.

– Понимаете, я ничего не умею – не могу противостоять, бороться, – продолжал Иван. – Вот смотрите, я животных жалею, а мясо жру.

– Но мясо – это не роскошь…

– Ну, да, а средство существования, и в нашем климате без него сложно обойтись, бла-бла-бла. Вот только, как я его жру, способ приготовления… Ведь он же – способ этот – сам за себя говорит. Medium rare steak(4) – красиво звучит, правда? Или ва-аще сырой, м-м-м-м-м, и непременно рюмку текилы перед этим хряпнуть – вот вам и роскошь уже появляется, – усмехнулся Иван и сделал глоток. – А ведь при желании я вполне бы мог мясо другим белком заменить, – закидывая ногу на ногу, он откинулся на спинку дивана и снова закурил. – Вспомнил, кстати, про текилу. Случай смешной был. Смешной и позорный ужасно. Я в институте на первом курсе учился, но не в меде – на оператора уже – ну, то есть делал вид, что учусь, конечно. Я тогда уже сверхъестественным каким-то успехом у женщин пользовался – это, видимо, меня и окрыляло. И вот, набравшись храбрости и текилы, – она, надо сказать, окрыляет не хуже осознания своей чертовской привлекательности, – я вломился к отчиму в офис с просьбой, нет, с требованием отдать мне немедленно мою долю семейного капитала, с тем, чтобы я немедленно же перевел ее всю в «Гринпис». Ну не ебнутый, а? – усмехнулся Иван. – Он посмотрел на меня тогда, ну, так же холодно и жестко, как всегда, и тихо, с улыбочкой такой наглой сказал: «Еще одно такое заявление, и я тебя, крошка, посажу. Но ты подумай, может, еще что-нибудь интересное в голову придет. Я рассмотрю». На том и расстались. До сих пор вот думаю – четвертый год уже. Я это к тому, что отчим честный, по крайней мере, ни себе, ни другим не врет – любит он деньги, без ума от них, а остальное похуй. Но ведь он же честно в этом признается, а я… я….

– Вы занимаетесь благотворительностью, Иван? Переводите деньги в какой-нибудь фонд?

– Да, конечно, кому я их только не посылаю, уж куда я их только ни сливаю, в какие только нуждающиеся организации. Но в этом-то и есть для меня главное противоречие, еще один комплекс мой. Вы только вдумайтесь, насколько это кощунственно. Это же все равно, что строить приют для бездомных, а параллельно выселять из перспективной коммуналки забулдыгу-алкаша невменяемого, или животных, пострадавших от человеческой жестокости, лечить, а на плечах чернобурку носить пушистую, в сапогах из крокодиловой кожи рассекать и потенцию свою снадобьем из перетертого носорожьего рога или бивня слоновьева повышать. Странно все это как-то, не находите? Круговорот, однако. Жутко прямо как-то. Так что, если бы я деньги просто так, радостно и без зазрения совести тратил, ну, как когда я напиваюсь сильно, я бы больше себя уважал тогда.


*******


– Как вы себя чувствуете, Иван? Может, закончим на сегодня? – снова добавляя в чашку Ивана кипяток, спросила врач.

– Утомил я вас уже? – вымученно улыбнулся он.

– Нет, мне кажется, вы устали. Мне кажется, вам нехорошо…

– Нет, нет, все нормально, – ответил Иван, размешивая новую порцию кофе. – У меня бывает в последнее время – второй раз уже простужаюсь. Не обращайте внимания. Может, коньяку в кофе добавим? – предложил он.

– Нет. Давайте уж как-нибудь все-таки обойдемся, – строго ответила врач.

– Ладно… Простите… Что вы там говорили? Про отца моего настоящего?.. Я спрашивал у мамы. В первый раз она сказала, что не хочет об этом говорить, во второй раз, что он умер, в третий, что не помнит его… ну, не помнит вообще, от кого залетела, – засмеялся Иван. – Зато честно, правда?.. Да мне насрать на это. Я, по-моему, и не интересовался по-настоящему никогда – так, наверное, из вежливости – поддержать классическую схему.

– …

– Давайте, я вам лучше про Колю еще расскажу. Интересно вам?

– …

– Он же единственный заботится обо мне… спасает. Задницу мою прикрывает. Хм, двусмысленно звучит это сейчас, конечно. Знаете, совершенно сейчас все по-другому стало – в другом как будто свете, понимаете? – улыбнулся Иван и закурил.

– Как же он вас спасает?

– Ну-у-у, вот с помойки одной, например, вытаскивал. С помойки – это я образно, место одно не очень чистое имею в виду. Чистое – тоже образно, хотя и в прямом смысле оно, скажем прямо, не оперблок, хотя ведь, и в оперблоках бывает много мусора… Мне там ребро сломали... Сердился он, конечно, страшно… ну… Коля. Заживало пока – почти месяц со мной не разговаривал. Друзей моих всех натравил на меня из вредности – ну, чтобы в этот раз они меня развлекали, – знал, что смешить меня будут, а смеяться довольно трудно было – больно, короче, до черта, – тихо засмеялся Иван.

– Иван, а может, вы специально стараетесь привлечь внимание вашего друга, попадая в такие вот истории? И таким экстремальным способом пытаетесь заставить его реагировать на вас, проверяете его отношение, предел терпения, быть может?

– Вы знаете, я не думал… мне даже в голову такое не приходило.

– А это на подсознании происходит, как у того ребенка, который, по вашим словам, стремится контролировать ситуацию.

– Интересная версия, – посмеиваясь, Иван глубоко затянулся и выпустил кольцами дым.

– Вы вновь и вновь попадаете в больницу, где Николай всегда рядом, ухаживает за вами и только вам принадлежит.

– Вообще-то все не так немного… ну, как бы… Просто, если я расскажу, вы смеяться будете.

– Иван…

– Улыбайтесь, но не смейтесь, оk?

– Хорошо, – еле сдерживая улыбку, ответила врач.

– Просто я на самом деле хотел ему понравиться… ну… удивить его хотел. Вот видите, вы уже смеетесь, – смущенно улыбнулся Иван и снова глубоко затянулся.

– Удивили?

– Не уверен. Но если и да, то с довольно мрачным оттенком. Скорее, я его шокировал – в самом плохом смысле. Я, понимаете ли, научиться хотел – опытным быть… ну… с мужчиной быть, короче. И… и, знаете, таким быть… ну, как он любит, таким, ну… распущенным, вульгарным… порочным. Бля-я-я! Дико звучит, да? – выдохнул Иван. – Мне самому сейчас дико. Кто бы сказал мне когда, что я с парнем пойду знакомиться. Нет, я, конечно, бы- вал в таких местах и раньше, девушек своих сопровождал – нравится им там всем почему-то очень, хотя смешно это все до черта, – улыбнулся Иван. – Скажите, я извращенец?

– Так вы познакомились с кем-нибудь, Иван? – проигнорировав его вопрос, спросила врач.

– Ну да. Мне тогда сразу и накостыляли.

– За что?

– Ну, я как-то не очень вежливо со своим потенциальным партнером разговаривать стал – нелегко же вот так, сразу, на свой пол переключиться, когда еще и симпатии никакой нет к тому же, – засмеялся Иван и затушил сигарету. – Да-а-а, думаю, я тогда еще легко отделался, учитывая весовую категорию моего визави.

– …

– Вы, наверное, думаете, что я на этом остановился. Не-е-е, мы так просто не сдаемся.

– Это я уже поняла, Иван. Легких путей вы не ищете.

– Знаете, странно – ведь в паранойе своей, пьяный в жопу, в драных джинсах и кожаной куртяхе и без обнимающей меня Оли я тут же становлюсь привлекательным и для самцов…

– Почему вы все-таки решили, что именно таким способом можно заслужить любовь Николая?

– А как еще?

– Вы могли бы стать самостоятельным, независимым человеком. Думаю, Николаю приятно было бы видеть вас таким. После этих слов Иван поднялся и, приблизившись к врачу, склонился над ней, упираясь руками в подлокотники кресла.

– Вы знаете… вы знаете, доктор, вы как будто не слушали меня совсем, или забыли уже все, что я сказал. У вас это профессиональное, наверно, – файлы стирать моментально ненужные, – с вызовом глядя врачу в глаза, зло прорычал Иван. – Какая, нахуй, независимость, какая, бля, самостоятельность!.. Талантов у меня нет, я второй институт бросил, спортом заниматься не могу – инвалид я, блядь, теперь! Я теперь бухаю сутками! А как иначе? Как «сниматься»-то? – заместительная, блядь, терапия! – ухмылялся Иван. – Еще вот и всякие скоты ебут меня радостно, – с горечью, грубо продолжал Иван. – Я понимаю, я сам вляпался, но, знаете, ведь лучше так, лучше, чтобы кто-то все-таки рядом был – с сильной, бля, мужской рукой и стальным торсом – это все-таки лучше греет, чем девки тощие уторченные. Меня от свободы блевать тянет – страшит она меня, вы не понимаете, что ли?.. Да лучше бы я тогда с матерью в машине разбился, чем от этой вашей свободы захлебывался, – с трудом подавив желание раскрутить со всей силы кресло, Иван отошел на середину кабинета.

– …

– Единственный человек, который дорог мне, который понял бы меня, даже если бы я немым вдруг стал, это Коля. Только потому, что он есть, я и существую еще. Но он… но я… Он же не говорит мне… так ни разу и не сказал, что любит меня, что я ему нужен вообще, – со страдальческим выражением в глазах Иван посмотрел на врача.

– Но разве он не доказал вам своего отношения поступками? Заботой своей? И тем, что в самые трудные минуты поддерживает вас? – с некоторым раздражением спросила врач.

– Не доказал, а прикормил и привязал. И потом… потом… вот вы про больницу говорили, про то, что он там со мной рядом всегда, но ведь действительно – только там, на самом деле, вы правы же, только там. А потом – как только я, по его мнению, твердо на ноги встаю – он же сливается моментально, он же сразу по делам своим убегает, уплывает, бля, и улетает! На недели, на месяцы – его же не достать тогда никак, не дозвониться никогда даже. И когда-нибудь он исчезнет насовсем, оставит меня, понимаете?

– Почему вы решили, что он вас бросит, почему сомневаетесь в нем? – с некоторым возмущением спросила врач.

– Я просто уверен, и все. Рано или поздно это обязательно случится. Всегда случается так, что кто-то кого-то бросает. И потом, я же говорил – он ни разу не сказал мне, что – нет. А теперь… после того, что я натворил – вообще никакой надежды.

– Вам так необходимо словесное подтверждение, Иван? – с некоторым разочарованием спросила врач.

– А вам разве нет?.. И что, вы кольцо на палец никогда не хотели? После этих слов Иван снова закурил, сел на диван, допил остатки кофе и, закинув ногу на ногу, откинулся на мягкую спинку.

– Хорошо я сказал? Красиво? – глубоко затянулся он и выпустил кольцами дым. – Верите мне, да? – усмехнулся и пристально посмотрел в глаза врачу. – Я и сам себе верю, жалею себя даже. Но, знаете, это вот все… вот про любовь мою самоотверженную, про то, что мне якобы лучше было бы с мамой погибнуть, про то… про то, что Коля якобы чего-то там не дал мне понять – это, может быть, и звучало бы месяц назад – недели две назад прокатило бы, наверное, – сомневался я тогда сильно, – ухмыльнулся Иван. – А сейчас… сейчас это ложь – наглая, нахальная, понимаете?.. Вру я вам сейчас – бессовестно, с чувством, в глаза. Я так всегда делаю, – зло усмехнулся Иван, – бессовестно… без стыда, блядь… На самом деле, он все мне сказал. Своими словами, но сказал… Коля… Понимаете? Во всем признался, дал мне все, что я хотел. Он поверил мне… поверил наконец, понимаете? Сдался. А я… я такой хуйни опять наворотил, так, блядь, расстроил его снова, обидел… до черта!.. Не послушался я его, понимаете? Опять, понимаете? Испортил все, блядь! Как всегда, блядь! И вот теперь по-настоящему пиздец. Теперь я и правда не знаю, что делать – как доказать ему все снова, как вернуть, – Иван затушил сигарету. – Ведь попросил же он меня не дергаться и не соваться, сказал, что со всем разберется, рассчитается, короче, уладит весь этот бардак с разбитыми окнами, стеклами, ну, и так далее. Короче, запретил мне и на шаг к нему приближаться. Но я... я… мне ведь все-таки надо было влезть, инициативу, бля, проявить. Мудак, бля!.. Просто… просто я сам хотел… сам хотел… ну, что-то правильное сделать, полезное… реабилитироваться, короче… ну, избавиться побыстрее, ну, от всего этого… от этого дерьма, понимаете?.. Сам хотел все исправить – лучше бы не портил, бля!.. Позвонил я, короче, Кириллу – ну, этому… ему – моему… партнеру, бля, моему. А дальше… дальше, ну, как в кино все опять было, в фильме ужасов каком-то, блядь, – Иван снова закурил. – Место он, конечно, для разговора выбрал неожиданное – прекрасное, я вам скажу, место – в прямом смысле, знаете, – Мариинский театр, бля!.. Сказал – приходи, балет посмотрим, заодно и обсудим все. И я пришел. Договорились вроде. Рассказал, на какой счет и сколько перевести ему. Сказал… сказал еще, что скинуть согласен – вообще, короче, простить готов, если… если… Бля-я-я! Fu- u-uck! – Иван на секунду закрыл лицо руками, а после затравленно и невероятно расстроено посмотрел на врача, – если трахнет меня еще разочек, – почти прошептал Иван и продолжал, – еще разочек, понимаете?.. Тут-то я и пожалел обо всем снова – и больше всего о том, что Колю не послушался. Так стало… так стало… м-м-м-м-м… – страдальчески простонал Иван, а затем вдруг зло произнес. – Кретин, идиот… тупоголовый ур-род! Все правда, все про меня правда. Он когда предложение это сделал, тут же обнял меня и поцеловал – крепко так, долго… взасос, бля! Прямо там, прямо в ложе, посреди представления. Да может, и не видел никто, не заметил… скорее всего, никто… – усмехнулся Иван и затушил сигарету, – кому это все, нахер, интересно – в обычной-то жизни. В обычной – да, никому – не. Но когда вот так все, когда, блядь, драма – я же в творческом вузе учился – не удивляйтесь, что с пафосом таким, – с горечью снова усмехнулся Иван. – Когда все на надрыве, когда на волоске тонком и вот-вот лопнет, разорвется, блядь, – тогда, понимаете… понимаете… как специально все, как назло, бля!.. Помните, говорил, что как в кошмаре, помните, что как в кино страшном?.. В тот вечер Коля свою гостью французскую с культурной программой в город вывел. Догадались уже? Догадались, куда они загрузились вечерочком? – на «Лебединое Озеро» пришли тоже. А чего удивляться? – Колино любимое произведение, Чайковский – любимый композитор. Мой, кстати, тоже. Знаете… знаете, я понимаю – вам неприятно это все слушать сейчас, противно, наверное, даже, но я скажу, знаете, я тысячу раз повторить готов, не стесняюсь я моего к Коле чувства, понимаете?.. У меня… мне девочки мои все очень нравились, говорил уже – все всегда на уровне было, все так – вполне себе удовлетворительно. Но… но Коля… с ним, знаете… с ним как… «Русский танец» слышали? Громко, в наушниках дорогих слушали?.. Там за четыре минуты два оргазма. У меня с Колей также. Хорошо до черта. Блаженство просто! Сказка, блядь! Фан- тастика какая-то, – с болью в голосе и слезами в глазах продолжал Иван. – Я в ту неделю – ну, после истерики моей, после выходки той ужасной, новой – я счастья такого никогда в жизни не испытывал… ну… ну, может, только тогда, когда… ну, помните? Ну, в Швейцарии тогда. Короче, наслаждался я у Коли дома – отходил, как в санатории – в тепле, в чистоте, в заботе, блядь… Они с Мари каждый вечер какие-то ее национальные блюда готовили под рэп национальный, брутальный, на французском прикольно болтали. Я не понимаю, конечно, ничего – ну, кроме гарсон, там, требьен, аттеншон, – грустно улыбнулся Иван, – анкор вот еще, – и продолжал, – да и зачем? И так приятно – голос его слушать… Коля даже со мной в конюшни съездил, а он ведь противник, понимаете?.. Короче, забросил дела все свои, друзей – облизывал меня с головы до ног… лечил. Ухаживал за мной, как вы говорите, – а я… а я… я однажды его Кирюшей назвал, представляете? В постели, понимаете?.. Бля, Господи! Жесть ваще! Не знал, куда деваться потом, а Коля, он… он и это мне простил… Проехали, сказал, бывает, забудь. И проехали бы… и все… Господи, как же все могло быть… – Иван снова закрыл лицо руками и так сидел какое-то время, молчал, и врач молчала вместе с ним.

– Иван, Ива-а-ан… – нарушив наконец тишину, позвала она его.

– Я вернулся в тот вечер… после спектакля… думал – все, ни шагу больше без его разрешения. Только как он скажет теперь, молчать буду и слушать, пить брошу, в институте восстановлюсь, дипломную с Максом снимем, на лошадь никогда в жизни не сяду – так, если попозировать только – Коле, для коллекции его фотографической. Пришел я, короче, расселся уютненько в креслице на кухне – в ожидании Коли с Мари, ужина вкусного… ночи… ну… ласки его нежной, – Иван замолчал на секунду, потом закурил и с саркастичной, горькой ухмылкой продолжал. – И дождался, блядь!.. Он даже не взглянул на меня, не подошел, не замахнулся, как раньше бы. Как будто специально на расстоянии держался, как будто избегал меня... Я пытался объяснить все, клялся, что ничего не было – ведь не было ничего, понимаете? – со слезами в глазах Иван посмотрел на врача. – Но это бесполезно было. Еще бы! Ведь для него… для Коли… это же последняя капля, понимаете?.. Ему уже все равно – было там что-то или нет. Он и так достаточно нахлебался. И как-то вынес, переварил – просто вместе с этим последние силы растратил, иммунитет свой стойкий. Я не удивляюсь – он просил ведь… просил же меня, понимаете? Умолял просто – дать ему немного воздуха, поддержать его, пожалеть немного… Вот видите, доктор, – Иван пристально, нахально, с вызовом глядел на врача, – прав он, оказывается, прав Коля. Я действительно то, что он говорит. Я – то, как он называет меня. Я просто капризный, испорченный ребенок и постоянно ищу экстрима, острых ощущений, роскошных удовольствий. Я только о себе и думаю. Я самая настоящая сука – бешеная, грязная, похотливая…


конец второй части


Примечания:

1. «Мы ходили в школу в один класс…» – герой намеренно несколько искажает текст песни Н. Медведевой «А у них была страсть…». Наталия Медве- дева, 1958-2003 – российская певица и писательница.

2. …в придорожной едальне… – герой имеет в виду одно из многочисленных заведений общепита, расположенных на линии подъема лыжников в горы на нужные им уровни.

3. «Не страшна мне ангина, не нужна мне малина…» – текст песенки Пьеро из культового советского, музыкального к/ф «Приключения Буратино».

4. Medium rare steak – слабой прожарки мясо, лишь доведенное до состояния отсутствия крови, с соком ярко выраженного розового цвета.



Мне с тобою пьяным весело –

Смысла нет в твоих рассказах.

Осень ранняя развесила

Флаги желтые на вязах.

Оба мы в страну обманную

Забрели и горько каемся,

Но зачем улыбкой странною

И застывшей улыбаемся?

Мы хотели муки жалящей

Вместо счастья безмятежного...

Не покину я товарища

И беспутного и нежного.

Анна Ахматова «Мне с тобою пьяным весело…»


3

(истерическая, порнографическая, трагическая, хулиганская-2)

«Сокровище мое… мое распутное,

мое безумное… прекрасное, смелое, нежное… сладкое мое         

чудовище…»


И вот в очередной за сутки раз, и теперь уже сполна и даже сверх меры ощутив всю прелесть, всю соль экстремального сек­са с чужим, но, казалось, давно знакомым, с холодным, но очень горячим, натасканным, выносливым невероятно, невероятно ис­кушенным, изощренным до черта, вполне себе, кстати, молодым, вполне себе милым, воспитанным, с хорошими манерами, с хо­рошей фигурой – во всех отношениях приятным – таким, какой требовался, во всех, – не жестким, признать, не грубым, матерым таким, взрослым самцом, чувствуя себя по-настоящему израсхо­дованным, обесчещенным, оскверненным – уничтоженным, ко­роче, совершенно, сказав такие уже обыденные, но чувственные и правильные свои «а-а-а-а-а-а» «м-м-м-м-м» и «fuck», часть вы­плюнув, часть проглотив и промокнув рукавом рот, Иван заку­рил и, сделав глубокую затяжку, выпустил кольцами дым. Что-то все-таки было не так, чего-то ему все-таки не хватало – какого-то логического завершения, большой, жирной точки – нет! скорее, кляксы – неожиданного, яркого финала, «бомбы». Он посмотрел на своего партнера и, довольно и нахально улыбаясь, сказал:

– Beast, toad, ugly monster… nasty, foul, smutty bugger! How I hate you, how I’m tired of you, how you’ve jaded me, how frazzled me! How you’ve fucked me!(1)

 – Чего-чего? – совсем в ответ ненахально, но недовольно, но с раздражением спросил тот, чуя подвох в иностранной тираде.

– No, nothing… fuck you, fuck you, – тихо посмеиваясь, Иван снова затянулся.

– Чего ты там бормочешь?

– Я говорю – ты пидорас вонючий… скотина, ублюдок, – и не успел партнер опомниться от такой сверхъестественной нагло­сти, от такого фантастического просто хамства, как Иван набрал полные легкие дыма и поцеловал его, выпустив весь забранный в себя яд ему в глотку, а мгновение спустя прокусил чуть не на­сквозь губу. Вслед за чем за кашлем последовало: «Ах ты, сука!», затем свинг или хук – точно Иван не знал – в «табло», а именно, смачный удар кулаком в нос, и еще один такой же вкусный в ухо тут же...

– Нет, ты видел? Ты это видел? – спросил партнер у своего вошедшего минутой раньше в спальню приятеля.

– Котеночек, говоришь? – смеялся тот, второй – еще один се­годняшний партнер. – По-моему, настоящий тигра.

– Я и не то умею, – улыбался, захлебывался Иван. Зажимая пальцами нос, он закинул голову и направился в ванную и там, дождавшись остановки кровотечения, отплевался и умылся кое-как и снова вернулся в комнату.

– Одевайся. Вали отсюда нахуй!

– Угу, – Иван надел джинсы, застегнул красивый широкий ко­жаный, с металлическими вставками, ремень, идеально, как ему казалось, сочетавшийся с любимым теперь золотым украшением на запястье и такими же любимыми платиновыми двумя – в ухе и брови, обулся и подошел к столу. Наполнив водкой стакан, влил в себя пытающуюся сопротивляться заданному направлению жид­кость, с трудом подавив позыв к рвоте, затем еще, и еще один, вышел в прихожую и там, пошатываясь, накинул куртку и на се­кунду задержался у зеркала.

– Держи. На пластырь.

Иван удивленно посмотрел на протянутую ему купюру.

– Бери, говорю, и пиздуй.

Иван сжал деньги в кулаке и вышел из квартиры…

…На влажную старую крутую лестницу, по которой также не­уверенно, нетвердо спустился в подъезд, и оттуда, после того как в замусоренном мрачном углу справил малую нужду, буквально вывалился на мокрую от дождя улицу – под арку, где закурил и, вынув из кармана куртки телефон, обнаружил множество непри­нятых звонков.

– Де-е-е-вочки, – улыбаясь, слащаво протянул Иван и шагнул к двум, проходящим мимо и в тот же миг отпрянувшим, на вид – студенткам, которые, вытаращившись на него несколько испуган­но, несколько брезгливо, поспешили вынырнуть из подворотни на проспект, и оттуда, с безопасного расстояния, оглянулись-та­ки на Ивана уже с интересом, с любопытством, с кокетливыми улыбками уже даже и скрылись с глаз его долой.

– Хуй с вами! Нужны вы мне больно, – ухмыльнулся Иван и направился в противоположную сторону – в проходные сквозные сырые дворы, на другой проспект.


 *******


– Ты где был? – Николай со всей силы рванул Ивана на себя и затащил в прихожую.

– На дне, – буркнул Иван.

– Ах, на дне, – Николай швырнул его к стенке и закрыл дверь.

– Ты что это снова устраиваешь? Что позволяешь себе, а?

– Коля… – медленно сползая по стенке, отвечал Иван.

– За старое снова взялся?

– Ну-у-у-у… – Иван сел на пол.

– И как я, дурак, не догадался! «Запомни номер, please, у меня тут свидание в одном кабаке с одним свирепым товарищем, если завтра не позвоню – ищи меня в реке Неве», – так ведь написал?

– Да не свирепый он совсем оказался, очень даже… очень даже комфортно мне было… сначала… на заднем сидении. Бля-я-я! Коля! Какой же он… ну, знаешь, просто, как робот какой-то – как в кино, в три икса movie(2) каком-нибудь, знаешь, – усмех­нулся Иван, – на батарейках как будто – хороших таких, нескон­чаемых…

– Смотри, как тебе повезло, – со злобой, презрением в голосе, расстроенно и сочувственно, с болью глядя на Ивана, отвечал Ни­колай. – Надеюсь, ты расслабился и получил удовольствие.

– Угу, – усмехнулся Иван, закрывая лицо руками. – Он еще друга своего потом пригласил. Тот коксу подогнал… Господи... Коля, что же они со мной творили, как же уделали… скоты… – Иван снова посмотрел на Николая. – Сутки… мы же целые сутки кувыркались… пидор-р-расы, бля. Но ведь я не ушел… не ушел, понимаешь?.. Это значит, мне понравилось, да? Мне понрави­лось, что ли, Коля? – расстроено, растерянно, с недоумением и обреченно глядел на друга Иван.

– Ага. Не иначе. Настолько, я вижу, что в благодарность ты в заведении его любимом окна, а следом и стекла в авто его новом спортивном, разъебашил. Какого хуя он ее там оставил? Бухой был, что ли?.. Видать, крепко ты его зацепил – совсем голову по­терял, ур-род, – зло, с иронией продолжал Николай.

– Ну да… ваще хорошо нагрузились – прогуляться решили, подышать немного. Просто он… он квартиру недавно купил, в двух шагах – туда и двинули, короче, оценить хоромы – не думал, наверное, задерживаться сильно, – усмехнулся Иван, – не рассчи­тал…

– А-а-а, понятно. Спасибо за справку, – поблагодарил Нико­лай. – А ты молодец, красивое устроил зрелище – посетителям изумленным, лагером свеженьким опохмелиться зашедшим с утреца спокойно и завтрак свой поздний английский(3) сожрать. Эх, жаль тебя, мерзавца, поймать не успели. Что за охранники у них? Тормоза, блядь, какие-то, ур-р-роды, блядь!

– Коля, прости, забыл позвонить.

– Снова поиздеваться надо мной решил? Юность свою вспом­нил? Дебоши свои пьяные, драки бесконечные, забавы-заебы свои наркоманские?.. Столько добра чужого угробил – мало тебе?.. От­чима своего машину помнишь?.. Я помню. Что вы с ней сделали? Угнали?.. И утопили потом?

– Сожгли, – отвечал Иван, укладываясь на мягкий, с толстым ворсом ковер, – home sweet home, – улыбался он, закрывая глаза и поглаживая овчинку. – Я здесь буду спать, оk?

– Все, последний раз ведусь, понял?.. Можешь в Неву пры­гать, как тогда, в детстве. Можешь вены себе вскрывать – похуй мне! Понял?!.. Только уж, пожалуйста, в этот раз наверняка да­вай, чтобы все по-настоящему было, оk?

– Угу...

– Свинья… паразит…

Иван кивнул в знак согласия.

– Я, когда сегодня туда приехал – искать тебя, спасать, блядь, снова! – меня с такой радостью встретили, веришь?.. Толпой целой, мести жаждущей – менты, свидетели… ну и пострадав­ший, естественно. Коллективно так, дружненько – с претензия­ми, штрафами, блядь!.. исками уже готовыми. И ведь отвертеться не получилось – камеры у них там везде понатыканы. Слышишь меня?! – Николай встряхнул Ивана за плечо.

– Ну-у-у-у, м-м-м-м-м…

– Тебе сколько лет вообще?!.. Ты посмотри на себя! На кого ты похож! Звезда, блядь!.. Поднимайся, поднимайся, я сказал! – Николай потянул Ивана за локоть, и тот нехотя сел, не раскрывая глаз.

– Ну да… ужасно… я видел. У него зеркало такое же… такое же, как у тебя почти… старинное тоже… большое… Он вообще… он вообще – he’s a lot like you, the dangerous type, – тихо, хрипло, с вымученной улыбкой запел Иван, – he’s a lot like you, come on and hold me tight… tonight(4)… Ой, слушай! – с некоторой радо­стью воскликнул Иван. – Он же денег мне дал! Вот, смотри, – он вынул из кармана куртки скомканную купюру и положил ее на коврик. – Случайно, наверное… хотя… хотя я старался… очень… ну… соответствовать, – улыбался Иван, пристально глядя в глаза Николаю.

– Пока ты там соответствовал, пока, блядь, кувыркался, мы с Максом полгорода облазили-обзвонили. Дрянь ты, Ваня. Какая же ты дрянь… – Николай на секунду замолчал, но тут же с еще большей злобой, с еще большим расстройством продолжал: – Опасный, говоришь… сейчас я тебе покажу опасность! Сейчас я тебя подержу, как надо! – не на шутку сердился Николай и замах­нулся для удара.

– Не-е-ет… – отшатнулся, усмехнулся Иван, прикрывая голо­ву руками, – Только не в ухо… не в нос…

– Что с ухом? – также сурово, но и сочувственно тоже спро­сил Николай и опустился перед Иваном на колени. – Покажи, дай. Убери руки… убери, говорю.

– С-с-с-с-с… больно… ай!..

– Так, давай, поднимайся – в «травму» поедем, – приказал Ни­колай, вставая.

– Нет, пожалуйста… не хочу… не сейчас… не могу ваще… Коля, не сейчас, – и снова Ивана клонило на коврик, и снова Ни­колай пытался его с этого коврика поднять.

– Да что ж такое, а! Вставай, Иван! Ну, давай! – ставя Ивана на ноги, раздраженно уговаривал Николай. – Спать иди!

– Ох-хо! Музло какое – старперское классное, – внезапно ожи­вился Иван и двинулся по коридору, влекомый известной, ласко­вой и вместе с тем задорной песенкой, представленной в этот раз в несколько блатной манере:

Мы так близки, что слов не нужно,

Чтоб повторять друг другу вновь,

Что наша нежность и наша дружба

Сильнее стр-р-расти, больше чем любовь…

Веселья час придет к нам снова,

Вернешься ты, и вот тогда,

Тогда дадим друг другу слово,

Что будем вместе, вместе навсегда!(5)

Николай попытался удержать Ивана за плечи, но тот вывер­нулся из его рук, а после – из куртки и, сбросив ее на пол, вошел в уютную, старого фонда, свежеотделанную по-новому подчер­кнуто девятнадцатого какого-нибудь столетия – кухню, с больши­ми окнами, высоким потолком, массивной, старинной как будто люстрой, таким же старинным круглым столом и вазой на нем и увядшими, но все еще прекрасными, розами в ней – в такую же и с тем же примерно убранством кухню, что и у самого Ивана в квартире, с одним лишь «ярким», сразу заметным отличием – мягкими, глубокими двумя креслами и сидящей в одном из них, поджав под себя ноги, молодой, симпатичной, светловолосой и совершенно не знакомой ему женщиной с чашкой ароматного, только что сваренного, кофе в ладонях.

– Hey, hello! – Иван подошел к женщине и протянул руку. – Иван, – улыбнулся он.

– Мари, – улыбнулась она и ответила рукопожатием.

Тогда Иван, склонившись, поднес ее руку к губам и стал целовать поочередно каждый на ней палец.

– Отстань, отстань… оставь ее, – подняв куртку, Николай бро­сил ее на спинку пустого кресла, сел на стул около стола и заку­рил.

– Est-il ton garçon disparu?(6) – спросила Мари Николая.

– Угу, – ответил он.

– Слушайте, а вы, Мари… ну, как Марина? Как Марина Вла­ди, жена Высоцкого? – весело спросил Иван, услышав знакомые первые ноты и, взяв со стола пульт, прибавил громкости на музы­кальном центре. Мари продолжала улыбаться и смотрела на Ива­на удивленно и непонимающе.

– Ведь Эльбрус и с самолета видно здорово!

Рассмеялась ты и взяла с собой, – удерживая пульт, как микро­фон, громко, с чувством, с пафосом начал подпевать Иван, погля­дывая на Николая.

– И с тех пор ты стала близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалол-л-лазка моя!

Первый раз меня из трещины вытаскивая,

Улыбалась ты, скалол-л-лазка моя, – Иван подошел к Николаю вплотную и продолжал:

– А потом, за эти пр-р-роклятые тр-рещины,

Когда ужин твой я нахваливал,

Получил я две кор-р-роткие затрещины –

Но не обиделся, а приговар-ривал:

– О-о-ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалол-л-лазка моя!

Каждый раз меня по трещинам выискивая,

Ты бр-ранила меня, альпинистка моя, – Иван опустился перед Николаем на пол, на колени и, то прижимая к груди, то выпрасты­вая руки вперед, продолжал:

– А потом на каждом нашем восхождении –

Ну почему ты ко мне недоверчивая?! –

Стр-раховала ты меня аж с наслаждением,

Альпинистка моя гуттапер-р-рчевая.

О-о-ох, какая ж ты неблизкая, неласковая,

Альпинистка моя, скалалалазка моя!

Каждый раз меня из пр-ропасти вытаскивая,

Ты р-ругала меня, скалол-л-лазка моя, – Иван поднялся и сел к Николаю на колени, и обнял за шею, и на ухо продолжал:

– За тобой тянулся из последней силы я –

До тебя уже мне р-рукой подать.

Вот долезу и скажу: – Довольна, милая?!..

Тут сор-рвался вниз, но успел сказать:

– О-о-о-ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалалалаласковая!

Мы теперь с тобой одной веревкой связаны –

Стали оба мы скалол-л-лазами…

– Ne fais pas attention, il est ivre et en état de choc(7), – успоко­ил Николай немного обалдевшую Мари, а следом и себя тихо… тоже. – Завтра… бля-я-я-ядь, что же завтра-то будет, а? – истерика точно… и «Скорая» – как же теперь без нее, – нет, не успокоил – раззадорил, еще больше расстроил, отнял у Ивана пульт, убавил громкость и затушил сигарету.

– Коля… Коля… – тихо позвал Иван, касаясь губами шеи дру­га, – ты… ты просто охуительно… ну, просто fucking beautiful… Мне так хорошо с тобой, м-м-м-м-м-м… так ни с кем хорошо не было… Я не знаю… не понимаю, что со мной Коля, ты… ты меня с ума сводишь. У меня такого… у меня никогда так не было, как с тобой, понимаешь?

– Взаимно, – ухмыльнулся Николай.

– Я хочу тебя… до черта, – Иван пристально посмотрел Нико­лаю в глаза. – Бля-я-я-я! А-а-а-а-а! Господи! Как же я хочу тебя, Коля! Ну, посмотри… посмотри… у меня встал уже… Вот… смо­три… думал, месяц не встанет, – и попытался расстегнуть свои джинсы.

– Мало тебе, да? Не устал еще? Не тошнит? – снова ухмыль­нулся Николай, отвечая таким же пристальным взглядом.

– Устал. Тошнит… очень… ужасно… Как же это все… м-м-м-м-м-м, fu-u-uck… – со страдальческим выражением на лице простонал Иван. – Ненавижу их! Ненавижу… И себя… себя еще больше… не могу, не могу… не хочу… Мерзотно так, Коля… стыдно… м-м-м-м-м-м, скоты, бля, скоты… Fucking shit, Коля! Как же мне стыдно! До черта, понимаешь, Коля?! Коля… но не с тобой, не с тобой… с тобой никогда… – Иван почти касался губами губ Николая. – Обними меня, Коля… поцелуй, поцелуй… я умру щас… поцелуй, пожалуйста, поцелуй…

– Целовать? Поганый твой рот? – хищно улыбнулся Николай и чуть отстранил голову.

– Ты чувствуешь? – Иван опустил глаза.

– Я знаю.

– Я вымою, я щас вымою… с мылом щас, оk?!.. Нет… подо­жди… лучше ты сам… сам… вымой меня, Коля… постирай, про­шу! – как следует – с порошком, с хлоркой, Коля… и погладь… погладь меня, полижи… пососи меня… пососи мне, Коля! Мне нужно… мне нужно, Коля!.. Давай, Коля! Пойдем, Коля! – Иван попытался расстегнуть джинсы друга, но Николай удержал его за руки. – Ну, помоги мне, прошу! Бля! Господи! Помоги!.. Плохо, Коля! Очень, Коля! Не хочу, не хочу! Они… они говорили, что я… что я… Я не Котеночек, Коля! Я ведь не Котеночек, правда?! – со слезами на глазах вопрошал Иван.

– Нет, нет, конечно, нет... успокойся… успокойся… – Николай привлек к себе Ивана и обнял. – Все… все…

– Не хочу, не хочу, Коля... Коля, сделай что-нибудь, прошу, тебя. Сделай что-нибудь, Коля… – дрожал Иван.

– Ч-ч-ч-ч-ч, тихо, тихо… все, Ваня, все… – укачивал Ивана Николай. – Успокойся, Ваня, все… тихо… тихо… сейчас заду­шишь меня, – хрипло посмеивался Николай, чуть ослабляя объ­ятия.

– Коля… Коля… – вытирал рукавом слезы Иван. – Кто я те­перь? Кто я для тебя? Скажи, Коля…

– Опять начинаешь? Может, хватит уже?

– Ну, пожалуйста, скажи, – и снова уткнулся мокрым лицом в шею друга Иван.

– Знаешь же все прекрасно. Сколько можно?

– Я не Котеночек?

– Не Котеночек, не Котеночек…

– Честно?

– Честно, честно. Ну, все… все, давай… давай, слезай, – удер­живая Ивана за руки, Николай аккуратно спихнул его с колен. Медленно и пошатываясь, Иван поднялся. Николай поднялся вслед за ним.

– А кто?

– Бля-я-я-я…

– Скажи, Коля.

– Честно?

– Угу.

– Лисеночек, – хищно улыбнулся, ухмыльнулся Николай, – маленький, глупенький волчоночек. Доволен?

– Коля, я… – растерялся Иван.

– А я… знаешь, кто я? – взгляд Николая сделался холодным и жестоким. – Я ведь такой же, Ваня… такой же, как они – скот. Ты не понял еще разве?.. Я бы тебя также, сутками, без устали ебал… ебал и ебал бы, слышишь меня вообще? Места бы живого не оставил. Я же сейчас тебя разорвать готов – сожрать вообще…

– Хорошо, – прошептал Иван, – еби…

– Так, ладно, все! Все, давай… давай спать… спать иди уже! После этих слов, замерев на мгновение в нерешительности, Иван приложил руку к тому месту, где под темной джинсовой тканью уже давно, с того момента, как он оседлал Николая, член его дру­га сделался твердым, огромным.

– Боже мой, Ваня, ты… тебе нравится, что ли? На самом деле нравится все это? Заводит тебя это, да? – Николай отстранил его руку.

– Не знаю…

– Не знаю, говоришь? – на секунду задумался Николай. – Зато я знаю! – и быстрым, резким движением расстегнул тот гармо­ничный, тот подходящий, широкий кожаный ремень, а после – джинсы.

– Щас упадут, – пытался шутить Иван.

– Я подержу, – зло ухмыльнулся Николай, подтащил Ива­на к себе вплотную и, придерживая за пояс, облизал пальцы.– Зачем издеваешься над собой так, а? Ведь и старое, как следу­ет, не затянулось еще, Ваня. Болит же все, правда? Больно ведь, Ваня… Вот так… так, когда делаю, больно?.. Больно?.. Говори!

– Нет, не боль… – осекся Иван, когда почувствовал, как Ни­колай коснулся его сзади, а затем аккуратно, совсем чуть-чуть, слегка совсем, совсем не глубоко, пробрался в него, проник осто­рожно, бережно пальцами. – М-м-м-м-м-м, с-с-с-с-с-с… – тут же содрогнулся, напрягся Иван. Сжался, попытался освободиться… от неприятных ощущений, от неприятных воспоминаний – не­выносимых недавних событий… и, в конце концов, с желанием спрятаться, с желанием спрятать – неверную, неугодную теперь, ненужную сейчас – свою эмоцию, обнял Николая за шею, но по­нял, что не успел, не смог скрыть от друга возникшего на лице мученического выражения.

– Зачем, Ваня? Зачем притворяешься? – расстроено, зло и вме­сте с тем ласково спросил Николай, разомкнув объятия, застегнув обратно джинсы. – Посмотри на меня. Посмотри, я сказал, – он обхватил голову Ивана обеими руками.

– Я люблю тебя, – подняв на Николая невозможно утомленные и вновь наполняющиеся слезами глаза, ответил Иван. – Я на все ради тебя готов.

После чего Николай тихо не то простонал, не то прорычал, подобно раненому зверю.

– Вставь мне, Коля. Я возьму, я потерплю, честно. Я хочу, правда. Навинти уже меня, Коля… – и снова слезы текли по ще­кам Ивана, и он продолжал, – или убей… убей меня лучше… за­души. Прошу, сделай, что-нибудь… сделай со мной что-нибудь, – Иван закрыл лицо руками.

– Бля-я-я! Ты сумасшедший?! Ты что, Ваня?! Ну, ты что гово­ришь такое? Что делаешь со мной? Зачем мучаешь так, а?.. Невоз­можно же… Это просто ад какой-то. Я не могу, я не могу – не хочу так с тобой. Права не имею, слышишь меня вообще?.. Ваня… Ваня, ведь дня не проходит, чтобы я не жалел о том, что мы сде­лали… о том, что я сделал. Ты же... ты же мне… ты для меня… я не могу – нельзя, слышишь?.. Все же рушится, слышишь меня во­обще? Уже, блядь, рухнуло, уже сломалось! Внутри… вот здесь, – Николай приложил руку к груди. – Не собраться никак, не по­правиться, блядь! И так-то тяжело было – невыносимо просто… а теперь… после всего… когда ты рядом, когда так близко… когда ты просишь, когда ты хочешь, когда стонешь, плачешь, трога­ешь – это же пытка вообще – не могу я справиться, не могу сдер­жать себя, понимаешь? Не могу остановиться, слышишь?.. Сил нет, Ваня! Слышишь, меня?!.. Ты слышишь меня вообще?! – Ни­колай встряхнул Ивана за плечи. – Понимаешь вообще – нет?!.. Это же инцест… преступление, блядь!.. Ты, блядь, понял меня или нет?! Понял, я спрашиваю?! – и снова встряхнул Ивана. – Ты хоть что-нибудь понимаешь? Хоть что-то слышишь? Кроме себя, о ком-нибудь думаешь вообще?!.. Обо мне хоть раз поду­мал, Ваня?.. Ведь я еще есть, Ваня. Я!.. Ты говоришь – не можешь больше, да?.. Не хочешь?.. Бедняжка, блядь!.. А я тоже, Ваня… я тоже не хочу. Не хочу я любовей всех этих больше – капканов, тисков, блядь... страданий, блядь, новых… смертей… Я тебе ни­чего не сказал еще, а что происходит уже, а?.. Катастрофа. Конец света какой-то. Что же будет, если скажу? – продолжал Николай, со всей силы сжимая плечи Ивана. – Страшно ему, больно, блядь, ему!.. А мне не страшно, думаешь?! Думаешь, мне не больно?!.. Посмотри, что ты делаешь вообще. Что творишь. С собой… со мной... Я за тебя убить готов, Ваня! Я ему… я же ему чуть гор­ло сегодня не перегрыз – рыло его наглое, довольное чуть-чуть не расхерачил – еле сдержался, меня бы закрыли сразу, нахуй, и хуй со мной – что бы ты делал тогда?! Что бы с тобой тогда было, а?!.. Мозг включи, наконец. Повзрослей уже. Возьми себя в руки, Иван. Отпусти меня чуть. Оставь мне немного меня. Хоть немного, слышишь?.. Устал я, слышишь?.. Уеду, нахуй. Навсегда, блядь. Не увидишь меня больше, понял?.. Никогда, понял?.. Если не прекратишь. Если измываться надо мной не перестанешь, понял?.. Понял, я спрашиваю?! Понял меня, отвечай?!.. Говори что-нибудь, ну!.. Говори, дрянь ты тупая!.. Ваня!.. Ваня… Ваня, Иван… Ваня… ну, все, все… все, успокойся… успокойся, Ваня, слышишь… успокойся, прости… не буду больше… иди сюда… прости, прости… – Николай снова обнял Ивана, и тот прижался к нему всем телом, и так они стояли довольно продолжительное время, довольно оба напряженные, крайне возбужденные, нака­ленные даже… опасные… расстроенные крайне, утомленные предельно, больные очень… и так до тех пор, пока вдруг все-таки не стало отпускать – пока не перетерпели, не перегорели чуть, пока чуть не выдохлись, пока немного не ослабли натянутые вну­три струны, пока Иван не перестал, наконец, всхлипывать, а затем как обычно строго, но ласково Николай сказал:

– Все, все… спать… спать, давай уже, – и, выталкивая Ивана вон из кухни, обернулся к Мари со словами, – Je vais arranger avec lui, attends, d’accord?(8)

Та, очень какая-то довольная, кивнула в ответ.

– Можно в спальне, Коля? Можно в твоей постели? – спросил Иван.

– Где хочешь, хоть на толчке, только иди, давай уже, не застре­вай.

В спальне Иван, не раздеваясь, заполз на разобранный диван.

– М-м-м-м-м, хорошо как… чистенько, тепленько… пахнет так, м-м-м-м-м… так вкусно, – простонал он, когда голова его коснулась подушек. – Коля… иди сюда, Коля…

Николай же стянул с него сырые, заляпанные грязью кроссов­ки, затем джинсы, тут же вынес их в коридор и через несколь­ко минут вернулся с бутылкой минеральной воды. Поставил ее на прикроватную тумбочку и аккуратно принялся высвобождать Ивана из запятнанной кровью кенгурухи(9).

– Я люблю тебя… – глядя из-под полуприкрытых век на друга, снова и снова признавался Иван.

– Угу…

– А ты… ты любишь меня?.. Ведь ты тоже уже любишь меня, правда?

– Я щас точно… щас прибью, приколочу тебя, Ваня, – тихо, нервно засмеялся Николай и скинул кровавую кенгуруху на пол.

– Скажи… ну, скажи, что любишь, – почти уже во сне наста­ивал Иван.

– …

– Ну, скажи…

– Уймись уже, а, – стаскивая с Ивана футболку, слабо, скорее по инерции, отбивался Николай.

– Ты тоже… свою сними тоже…

– Какой же ты… какой же ты все-таки… – усмехнулся Нико­лай и снял.

– Лисеночек? Волчоночек? – с иронией, сонно не сдавался Иван.

– Да, Ваня, да! Какая же ты все-таки сука! Грязная, ебаная сука! – внезапно грубо, зло, с презрением прорычал Николай и нежно поцеловал Ивана в волосы. – Похотливая, Ваня, грязная блядь! – и нежно поцеловал Ивана в четкий, выразительный та­кой – от засоса, от укуса – след на шее, а после, еще более береж­но – в больное ухо. – Поросенок, дрянь, – и нежно в разбитый нос…

– Коля… – прошептал Иван в совершеннейшем блаженстве – во сне, в тепле, чистоте и близости… – Коля...

– Сокровище мое… мое распутное, мое безумное… прекрас­ное, смелое, нежное… сладкое мое чудовище, – немного дро­жащим, хриплым голосом продолжал Николай и целовал Ивана нежно в губы и тут же жадно, жарко, глубоко в рот…

В какое-то мгновение из-под полуприкрытых век Иван заме­тил стоящую в дверях, все так же с чашкой в руках, Мари, которая безотрывно и завороженно и даже, казалось, восхищенно наблю­дала за тем, как Николай страстно, с упоением целует – нет! – во­жделенно, зкстазно, изумительно, роскошно высасывает, выдаи­вает, вбирает своего пропавшего, своего naughty, dirty, rotten boy…


конец третьей части


Примечания:

1. Beast, toad, ugly monster… nasty, foul, smutty bugger! How I hate you, how I’m tired of you, how you’ve jaded me, how frazzled me! How you’ve fucked me! (англ.) – Скотинамразьгрязный урод… пидор гребаныйКак же я тебя нена­вижу, как же я устал от тебя, как же ты меня заездил, как износил! Как же ты меня заебал!

2. три икса movie… – герой имеет в виду категорию фильмов порнографи­ческого содержания, которым присваивается рейтинг X, означающий – только для взрослых, не допускается к просмотру лицам, не достигшим совершенно­летия.

3. …завтрак свой поздний английский сожрать… – герой имеет в виду классический английский завтрак, включающий в себя жареные яйца, бекон, сосиски, грибы и помидоры. В СПб подается в английских и ирландских пабах.

4. …he’s a lot like you, the dangerous type… – герой умышленно несколько искажает текст песни «Dangerous Type» американской new-wave группы The Cars.

5. «Мы так близки, что слов не нужно...» – строчки из старой советской песни «Дружба», известной по фильму «Зимний вечер в Гаграх».

6. Est-il ton garçon disparu? (фр.) – Это твой пропавший мальчик?

7. Ne fais pas attention, il est ivre et en état de choc.(фр.) – Не обращай внима­ние, он пьяный и у него шок.

8. Je vais arranger avec lui, attends, d’accord? (фр.) – Сейчас разберусь с ним, подожди, о’кей?

9. Кенгуруха – просторечное название спортивной молодежной унисексо­вой одежды – довольно плотная, часто из хлопка, кофта с капюшоном, с мол­нией или без, с карманами или без, свободная или нет…

Страницы:
1 2

Форма добавления комментария

автору будет приятно узнать мнение о его публикации.

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

0 комментариев