Apple_green

Форте и пиано

+ -
+32
Аннотация
Тео Манчини всегда предпочитал играть пиано, и поэтому ему обязательно нужен был тот, кто сыграет форте. На контрасте. Тогда получится гармоничная мелодия. Тео нашел именно такого человека.

Первые аккорды — осторожные, мягкие, рожденные невесомым прикосновением пальцев, любовно огладивших клавиши. Это магия. Это всегда магия…
Ты прикрываешь глаза на секунду и замираешь, вслушиваясь. Вырвавшиеся из недр фортепиано звуки нежным облаком пестрых бабочек взмывают под потолок, кружатся и растворяются в густой тишине переполненного зала. Слышишь чей-то судорожный вздох. Неловкое покашливание. И знаешь, эти люди… все эти люди, что пришли сегодня к тебе в гости, замерли сейчас так же, как и ты. В ожидании чуда. Поэтому стараются не шуметь. Чтобы не спугнуть, не разрушить нечаянной фразой, суетливым движением или звоном бокала воцарившееся в этом камерном, уютном пространстве волшебство.
«Играй, Тео, играй, — говоришь себе с грустной улыбкой. — Это ведь последний раз… Когда здесь… В этом зале… На этой сцене… Ты все еще можешь сыграть с ними. С ним».
Да, вскоре культовый джаз-клуб «Манчини Блю» будет выставлен на продажу. Ты не смог. Не смог сохранить наследство отца — известного саксофониста Матиаса Манчини, превратившего однажды убыточный бар-клоповник в легенду Бродвея. Какое это было место! Какие здесь проходили вечеринки! Какие музыканты стояли на этой сцене!
Но ты не финансовый гений, не талантливый промоутер, управляющий из тебя вышел тоже так себе. Деловая хватка отца не передалась тебе на генном уровне по наследству. Ты всего лишь пианист. В свое время сделавший выбор в пользу этого клуба, а не карьеры звездного музыканта. Тебе пророчили великое будущее, но ты слишком любил маленькую сцену «Манчини Блю». Тебе с детства было дорого это место — его атмосфера, его история. Ты здесь вырос: среди официантов и барменов, среди фанатично увлеченных джазом музыкантов, готовых азартно импровизировать часами в любое время суток.
Счастливое детство, счастливая юность, счастливая молодость…
Ранняя смерть отца. Пятьдесят три года — не возраст, верно? Он не был образцовым семьянином и примером для подражания. Запойно пил, вкусно дымил сигарами, распутно любил женщин… Мамы уже давно не было в живых, а она — единственная, кого слушал отец. Но Матиасу Манчини все прощали — стоило ему взять в руки саксофон. Он был притягательным, харизматичным, а его музыка — сгусток, концентрация жизненной энергии.
После его смерти ты отказался от нескольких предложений, которых большинство музыкантов ждут всю жизнь. Тебе они были не интересны — у тебя был «Манчини Блю». Единственное место, где ты хотел бы играть. Вместе с отцом. Который бросал бы в твою сторону подбадривающие взгляды, подмигивал и кричал: «Давай, Тео, давай!» А ты скользил бы бегло пальцами по клавишам, подхватывая на ходу рожденную вами обоими мелодию, и заразительно смеялся.
Ты очень долго и тяжело переживал смерть отца. Тебе посоветовали продать клуб — время простоя превращалось в крупные суммы убытка. Или наконец открыть его и продолжить семейное дело.
Тогда ты очнулся.
Полгода спустя ты впервые вышел на сцену «Манчини Блю». Без отца. В мирно купающемся в утренней дреме клубе еще никого не было. Заново набранный обслуживающий персонал придет позже. Чтобы подготовиться к триумфальному открытию, к возвращению легенды Бродвея.
У тебя нервно покалывали кончики пальцев, когда ты ласкал взглядом каждую деталь обновленного интерьера. Скоро здесь вновь будет шумно. Скоро здесь вновь соберутся друзья отца — бесподобно талантливые музыканты: Терри — ударные, Лиам — бас-гитара, Санни — вокал. И ты — фортепиано. Не будет только саксофона…
Ты не нашел никого, кто звучал бы, как отец. Наверное, это невозможно. Найти второго Матиаса Манчини. Может, и не нужно. Его музыка, его саксофон — навсегда в твоем сердце.
Ты сел за фортепиано, пробежался по клавишам и… улыбнулся. Услышав звук его саксофона, вторящего твоей мелодии. Он звучал так явно и отчетливо, что ты невольно вскинул голову и огляделся. В темноте зала стоял молодой парень, лет двадцати пяти, твой ровесник. Он играл, прикрыв глаза, вдохновенно, абсолютно верно угадав продолжение той вещи, что уже давно звучала в твоей голове. Так мог тебя слышать только твой отец.
Его звали Дэвид Барроуз, он пришел в «Манчини Блю», чтобы играть с тобой.
И ты согласился…
«Играй, Тео, играй!»
Пока ты играешь, ты все еще слышишь звуки саксофона. И все еще можешь улыбнуться. Как в то утро, когда незнакомец доиграл импровизацию, открыл глаза и произнес фразу, от которой ты расхохотался до слез:
— Почему ты блондин? Ты похож… на шведа.
— Потому что моя мама была типичной немкой? — отсмеявшись, предложил ты свой вариант.
— Это странно, — с недоумением покачал головой парень. — Обычно итальянские гены сильнее — ты должен быть жгучим брюнетом, в своего отца.
— Мой отец хотел, чтобы я был похож на маму, — пожал плечами ты. — Наверное, он очень сильно этого хотел.
— Видимо, твоя мама была очень красивой.
— Почему ты так думаешь? — улыбнулся ты.
— Я вижу тебя, — просто ответил незнакомец. А ты от неожиданности поперхнулся и жутко смутился. — Дэвид Барроуз, — представился он следом. — Я приехал в Нью-Йорк пару дней назад — узнал, что «Манчини Блю» вновь открывается. Когда я был мелким, мне попался диск с записью выступления твоего отца. Здесь, на сцене этого клуба. И я понял, что должен научиться играть, как он. Чтобы однажды выступить с ним на одной сцене… Не успел.
— Мне жаль, — неловкое сочувствие с твоей стороны. — Ты… хорош. Очень.
— Жаль, но… — Дэвид неожиданно белозубо улыбнулся. — Я собирал все диски, что выходили под лейблом «Манчини Блю». И однажды поймал себя на том, что уже не слушаю сакс твоего отца… Меня заворожили звуки пиано. В какой-то момент… мистер Манчини уступил первенство музыканту, который превзошел его талантом. Я жалею, что не успел лично сказать Матиасу Манчини, насколько прекрасной он сделал мою жизнь, но у меня есть шанс играть с тем, в кого я влюблен, — закончил откровенно Барроуз, лишив тебя на пару секунд дара речи.
— Не подумай ничего такого, — поспешно затараторил Дэвид, заметив твою растерянность. — Я не в этом смысле, — добавил он и густо покраснел. — То есть… Я очень сильно хочу играть вместе с тобой.
— Можно попробовать, — неуверенно проговорил ты, вглядываясь в парня. Лохматый, большеротый, нескладный, неряшливо одетый. Ты даже представить себе не мог в тот момент, что встретил…
…родственную душу, человека, который чувствовал тебя на уровне ДНК, друга, соратника, партнера, помогавшего тебе держать семейное дело на плаву. Вот у кого деловая хватка была, как у бульдога. Поэтому только с его утратой ты осознал, что являешься нолем без палочки. Этот человек делал тебя самодостаточным.
Ты влюбился в него не сразу. Очаровывался им медленно, но верно, пребывая в странном беспокойстве, что тревожило сердце неясными эмоциями. Но когда осознал, насколько глубоко увяз в Дэвиде и какого рода твои чувства и желания по отношению к нему, неожиданно успокоился. Ты знал, что между его «люблю» и твоим всегда будет большая разница, но это не имело никакого значения. Тебе достаточно было того, что вы понимали друг друга с первой ноты, с одного взгляда, жеста, вдоха и выдоха.
Дэвид частенько подсмеивался над тем, что ты настолько увлечен музыкой и делами клуба, что всю жизнь проживешь холостяком. Ты лишь отмахивался, бросая, что романов тебе хватает — в аскеты не записывался. Но пока не готов жениться. Нет, ты никому и никогда не рассказал бы, как мучительно долго, болезненно принимал правду о себе — у тебя не будет семьи. Той, о которой твердит Дэйв.
Но ты нашел спасительный выход: ты решил, что семья у тебя уже есть — твои музыканты, люди, что работали в клубе, Дэвид. Ты был искренне рад, когда твой друг женился, и принял в свою семью его избранницу, Марию, чудесную девушку, идеально подходящую Дэйву. Ты так хотел, чтобы у него все было хорошо, что заставил себя думать, будто искренне рад его женитьбе.
Ты никогда и никому не рассказал бы о том, как глушил свои желания в бутылке виски и постыдном сексе на одну ночь с парнями, слишком похожими по типажу на лучшего друга. Это твоя слабость, которую ты умело скрывал годами.
Потому что оставалась сцена, где ты и Дэвид становились единым целым…
«Играй, Тео, играй! Это твой последний вечер в этих стенах. Вечер, когда все еще по-старому. Завтра все изменится».
Завтра тебе придется сказать друзьям, что после Нового года ты выставляешь «Манчини Блю» на аукцион. Что последние полтора года ты еле сводил концы с концами, влез в долги и кредиты, и шикарную квартиру в центре Манхэттена продал не потому, что она слишком пафосная, а потому, что ты некудышный бизнесмен. Ты банкрот, Тео, а сумма, полученная за продажу здания и земли, приличная сумма, между прочим, едва перекроет твои долговые обязательства. Но ты выплатишь своим сотрудникам причитающиеся им деньги, и рождественские премии тоже будут. Закончим этот год вместе. Закончим его как полагается.
Завтра тебе придется признать поражение. Но ты не расскажешь друзьям, насколько все плохо. Им необязательно знать, что в тридцать семь лет ты остался ни с чем. И понятия не имеешь, как дальше жить, что делать. Ты расскажешь часть правды — им ни к чему твои проблемы. Да и малодушно это…
…сдаться, опустив руки. Пусть лучше думают, что ты решил начать новую жизнь в Новом Орлеане, Мекке джаза. Да, тебе придется продать клуб — в этом ты им признаешься. Торопливо добавишь, что понимаешь, каково это остаться без места, которому посвятил жизнь, а Терри, Санни и Лиам выступали здесь гораздо дольше, чем ты. Ты виноват. Перед ними. Очень виноват, что не сохранил этот клуб для них. И попросишь прощения.
О том, что у тебя нет желания жить — не скажешь. Потому что с продажей клуба ты потерял последнюю причину жить. Ты боролся. Как умел, но боролся.
Не все выигрывают.
У тебя будет почти месяц, чтобы закрыть все дела, но в этот вечер… в этот вечер, который ты сам для себя обозначил прощальным, ты сыграешь лучшие свои вещи, те, что родились в тандеме с отцом, а потом с Дэвидом. Твои любимые вещи, ведь в каждой из них ты признавался в любви. Сначала в любви человеку, который научил тебя жить музыкой, затем — в любви к человеку, который не мог ответить необходимой тебе взаимностью, но был близким другом, родным и дорогим человеком. Был продолжением тебя…
Одиннадцать лет. Тесной, физически ощутимой связи.
Ты смог пережить смерть отца, но кажется… до сих пор не можешь пережить смерть любимого человека. Больше года прошло, а болит, как будто все произошло вчера, когда тебе позвонила Мария и неживым, потухшим голосом сообщила, что Дэйв разбился на трассе.
Тогда ты изъял деньги из оборота, снял со счета накопления и отдал их Марии. Ты считал своим долгом поддержать женщину, которую любил Дэвид, считал, что это теперь твоя обязанность — обеспечить будущее двум его сыновьям.
Ты еще не знал, что, отдав все средства Марии, в тот день подписал и себе, и «Манчини Блю» смертный приговор. Ты наивно полагал, что справишься, вытянешь, но с каждым новым предпринятым шагом методично загонял клуб в финансовую яму. Потому что ты ноль, Тео. И последняя попытка — выкрутиться за счет продажи доставшихся тебе по наследству роскошных апартаментов — ситуацию не спасла.
В тридцать семь лет ты узнал горькую правду о себе — ты беспомощный, бестолковый дурак.
Может, это твоя карма? Терять тех, кто для тебя равен смыслу жить?
Играй, Тео, играй…
Ведь в этих мелодиях по-прежнему живы и Дэйв, и твой отец, в плетениях звуков запечатаны их души, твоя преданная любовь к ним.
Твоя любимая вещь. Волшебная, обволакивающая душу теплом, эйфорически-радостная, светлая, исполненная надежды и веры в чудо, построенная на заигрывании сакса и клавишных, на сочетании форте и пиано, на игре громкой страсти и тихой нежности.
Ты начал сочинять ее для отца — она должна был завершать рождественский выпуск CD под названием «Мелодии Манчини Блю». А закончил ее уже вместе с Дэвидом. Поэтому именно эта вещь с простым до смешного названием «Быть счастливым» — твоя любимая. В ней ты слышишь сакс отца, а следом — Дэйва.
Нет, ваши диски не раскупались бешеными тиражами, не продавались в сторах и супермаркетах, композиции с них никогда не участвовали в чартах и не попадали на радио. Эти диски писались исключительно для гостей клуба и дарились при входе — камерные, спокойные вещи для вечера на двоих возле камина. И ты всегда удивлялся, когда узнавал, что есть люди, для которых эти выпуски представляют коллекционную ценность.
«Манчини Блю» был культовым местом, и сделал его таким твой отец. Местом, куда люди приходили послушать музыку, выпить, расслабиться, пообщаться, встретиться с друзьями — забыть обо всех проблемах и тревогах. Благодаря Дэйву ты вдохнул в него новую жизнь… Как жаль, что она оказалась конечной — ты не смог подарить «Манчини Блю» бессмертие.
Прикрываешь глаза… Так ты не только слышишь отца и Дэйва, но и видишь их. Они абсолютно разные, но их манера игры настолько схожа, что иногда тебе кажется: это Дэйв должен быть сыном Матиаса Манчини, а не ты. Единственное их отличие: отец играл, прикрыв глаза, Дэвид… Дэвид не отрывал взгляда от тебя.
Ты видишь их обоих памятью сердца. Сейчас, прямо сейчас. В этот последний вечер…
И тебе хочется на прощание сыграть «Вибрации души». Композицию, которую вы создали вместе с Дэйвом прямо на сцене. В тот момент ты понял, как сильно любишь его, и как ты необходим ему.
Дэвид… Смеющиеся глаза и задорный кураж в них, капельки пота на лбу, небрежно расстегнутая рубашка, закинутый на плечо галстук… Он двигается в такт музыки, телом чувствуя ритм, играет вдохновенно, с полной отдачей. И ты, улыбаясь, смотришь на него. Пальцы сами собой отыгрывают новый пассаж — Дэвид вопросительно приподнимает бровь, хмыкает, качает головой… Вслушивается. А ты продолжаешь развивать незатейливую мелодию, превращая ее в нечто сокровенное, интимное.
Терри в этот момент замирает с барабанными палочками в руках — слушает, покачивая головой, ритм новой композиции, Лиам отпускает бас-гитару — ждет, когда можно будет вступить, Санни смеется бархатистым, хрипловато-грудным голосом и отстраняется от микрофона на секунду, чтобы затем бросить восхищенное: «Дамы и господа, запомните это мгновение — на ваших глазах рождается музыка». Твоим музыкантам — им не привыкать к внезапным импровизациям. И ты самозабвенно бегаешь пальцами по клавишам, заставляя инструмент мягко вибрировать, томно стонать и игриво нашептывать.
— Ох, Тео… — читаешь ты по губам Дэйва. И в этот же момент в твою мелодию вклинивается энергичный саксофон, перехватывая у тебя инициативу. Настойчивый, напористый, требующий к себе внимания. Ты смеешься в голос, закинув голову. Вам аплодируют, ваша с Дэвидом игра — живой разговор людей, которым не нужны слова, чтобы понимать. И ваши гости это чувствуют.
Пиано спорит с саксом, и вы с Дэвидом безотрывно смотрите друг на друга. Раз, два, три… Вступают ударные — Терри пока ненавязчиво поддерживает ваш флирт, но точно знает, что в этой партии и у него будет соло. Его волну ловит Лиам глубоким, низким звуком бас-гитары. А Санни… Санни поет, сочиняя слова на ходу. У него восхитительно сексуальный, завораживающий вокал.
Тебя уносит. Время и пространство теряют свое значение. Ты сейчас нигде и везде одновременно. Ты жадно ловишь звуки сакса, растворяясь, купаясь в них. Дэвид сейчас здесь, с тобой, твой.
Любовь бывает разной. Но ты считаешь, что ваша была самой честной. Вечной.
Играй, Тео играй!
Твою мать, играй!
Просто играй…
Это единственное, что у тебя осталось… Сыграть в этот вечер своеобразный светло-радостный и бесконечно печальный реквием. По людям, которых с тобой больше нет, по клубу, который придется продать, тем самым завершив историю «Манчини Блю», по жизни, которая для тебя закончилась. Сыграть с улыбкой на губах. С высоко поднятой головой. Для тех, кто здесь и сейчас находится в этом зале — знакомом каждой мелочью. Скромно-уютный, стилизованный под эпоху сороковых годов, с момента повторного открытия не знавший ремонта, но зато сохранивший особенную атмосферу.
Ты стоял с сухими, красными, больными глазами на похоронах отца. На похоронах Дэвида ты так сильно сжимал кулаки, что потом неделю не мог играть — руки дрожали. Горечь утраты осела пеплом в сердце, не обозначившись ни одной слезой. Вся эта боль… Она осталась в тебе, не найдя выплеска. И теперь у тебя просто нет сил дальше с ней жить.
Ты сломался. Но сегодня ты отыграешь с улыбкой на губах.
Отыграешь форте. Отыграешь пиано.
И ночью застынешь на сцене в полном одиночестве, в гробовой тишине зала, погруженного в сумрак, склонив голову над клавишами. Пытаясь осознать, что завтра уже наступило. Несколько жалких часов, и ты должен будешь вынести приговор… Собрать старых друзей отца, собрать весь персонал — поваров, барменов, официантов, охрану, людей, которые стали тебе семьей… Собрать и сказать, глядя прямо в их глаза: «Мы работаем только до Рождества, друзья. «Манчини Блю закрывается».
***
— Надо бы все-таки зайти домой, — пробормотал Тео Манчини и закрыл крышку фортепиано. Бессонная ночь. Слишком много печальных мыслей… Освежиться перед тяжелым разговором не помешает, чтобы не выглядеть совсем уж мрачным призраком. Никому из клуба не надо видеть его в таком состоянии: может, Тео и не обрадует новостями, но должен создать впечатление, что все хорошо. Что все будет хорошо. Несмотря на то, что сам в это не верил.
Тео, тяжело вздохнув и ссутулившись, как старик, прошелся по залу, задвинул кое-где стулья, выровнял подсвечники на столиках, поправил картины и фотографии на стенах, провел ладонью по затертой от времени барной стойке… Вдохнул и выдохнул еще не выветрившийся, смешанный запах дыма сигар, алкоголя, парфюма — остаточный след, признак того, что недавно здесь все кипело и бурлило.
В гардеробной Тео накинул тяжелое зимнее пальто — дорогое, из натуральной шерсти, замотал шею длинным шарфом, нахлобучил стильную шляпу… Остатки былой роскоши. Остатки былого Тео Манчини, стиляги и щеголя, перенявшего любовь к хорошим вещам от отца. Матиас Мачини утверждал, что настоящий мужчина должен уметь на глаз отличить третьесортную рубашку из искусственной ткани от дорогой из натурального шелка. А еще настоящий мужчина должен уметь носить галстук. Так, чтобы в нем за версту слышалась порода, чуялись шарм и харизма. «Настоящий мужчина не имеет права ходить в грязных и дешевых ботинках», — добавлял Матиас, сверкая в любую погоду блестящими лакированными туфлями.
Тео не был уверен, что это действительно признаки настоящего мужчины, но привычка выглядеть достойно при любых обстоятельствах въелась в него на уровне подсознания. Даже сейчас он не забыл заглянуть в зеркало и одернуть пальто, поправив воротник. И тут же усмехнулся — какое бессмысленное действие! Будто его кто-то увидит в пять утра посреди спящих, пустых улиц, будто в том районе, где он сейчас снимает жалкую, убогую комнатушку, кому-то есть дело до того, как он выглядит. Это все… только для себя. Чтобы продержаться до Нового года: любимые привычки и знакомые механические действия — спасительная соломинка, а там… Тео просто поставит точку.
Мужчина вышел на улицу с черного входа, втянул носом морозный воздух, выпустил ртом пар, поежился и засунул руки в карманы. Поморщился от вони, исходящей из мусорных баков. По-хозяйски отметил, что надо поменять лампочки над тяжелой металлической дверью — уж больно тусклые, а в этом проулке и так темень кромешная. Так странно — пара метров, и вот он — сверкающий огнями, гудящий, как улей, Бродвей. Сворачиваешь за угол — и словно в другой мир попадаешь. Тео всегда удивляла двойственность Нью-Йорка…
— Миста Манчини! — прервал отвлеченные размышления Тео задорно-наглый, хрипловато-прокуренный голос.
— Джонни? — Тео вскинул бровь и обернулся. От стены клуба отлепился парнишка в дутой черной куртке нараспашку, из-под которой виднелась темная футболка с желтым смайликом, показывающим неприличный жест, драных джинсах и высоких ношеных конверсах, не очень-то подходящих декабрьской погоде. Дерзкий взгляд карих глаз исподлобья, иссиня-черная челка, закрывающая пол-лица, уши истыканы гвоздиками, между татуированными пальцами зажата сигарета. — А ты почему еще здесь? — удивился мужчина.
— Вас жду, — пожал плечами парнишка и вразвалочку, неторопливо подошел к Тео.
Джон Мелани, или просто Джонни, официант. Один из тех, кому говорить про закрытие клуба будет особенно больно.
Джонни работал в «Манчини Блю» лет пять. Тео принял его на работу, когда ему едва шестнадцать стукнуло. Даже не принял — скорее заставил работать. Сирота. В прошлом трудный подросток. Приводы в полицию за мелкое хулиганство, драки и воровство.
Дэйв приволок Джонни с улицы — изрядно избитого, в грязной, порванной одежде, с кровавым месивом вместо лица. Мелкий придурок дергался в крепкой хватке Дэвида, как полудохлая рыбешка, выброшенная на берег, но смотрел волком — зло, мол, живым не дамся. Тео качнул головой, прихватил аптечку и кивнул Дэйву, чтобы тот тащил пацана в его кабинет.
Там они на пару с Дэвидом допытались, как зовут мальчишку, что избили его просто так, за то, что посмотрел на кого-то косо (Тео скептически хмыкнул, но искать правды не стал), что родителей у него нет — звонить некому, и если мистеры будут так добры, то Джонни не против был бы воспользоваться их туалетом и свалить. Они никогда его больше не увидят — правда-правда. Тео пригрозил полицией — Джонни нехотя признался, что недавно сбежал из приемной семьи, назад не хочет, общения с копами не жаждет, пожалуйста, не могли бы добрые мистеры забыть на секунду о гражданской ответственности и просто отпустить его. Ничего плохого он никому не сделал — честно. Даже вывернул карманы — показать, что они пусты.
Тео переглянулся с Дэйвом, и решение созрело моментально: «Никуда ты не пойдешь. На втором этаже есть подсобка — поживешь пока там, потом разберемся. А сейчас я обработаю твои раны, ты примешь душ, поешь и ляжешь спать». Конечно, как только они оставили Джонни на пару минут без присмотра, он сбежал. Но через сутки вернулся. И остался. Три дня отсыпался в подсобке, а если не спал — торчал на кухне, подъедая все, что только можно было назвать едой.
Когда же с его лица сошли синяки и царапины — выяснилось, что он еще и редкой красоты парень. Шальной красоты. Шального характера. За таким глаз да глаз нужен, и Тео с легкостью принял на себя эту ответственность. Ему было не привыкать — принимать ответственность за людей, решивших стать семьей «Манчини Блю». Наверное, Тео был чересчур самоуверен, потому что в итоге с этой ответственностью не справился.
Джонни быстро стал своим, влившись в коллектив и суетную жизнь «Манчини Блю». Парнишка оказался трудолюбивым, не чурающимся никакой работы. И сортир помоет, и за стойкой постоит на подмене, и с подносом ночь отбегает, и на кухне на подхвате подстрахует. Вспыльчивый, правда, и грубоватый, на язык острый — сначала скажет, потом подумает. Но отзывчивый и славный.
В семнадцать Джонни снял свою первую квартирку и даже пошел учиться. Тео не лез в его личную жизнь, не спрашивал, где он проводит свободное время, излишней заботы не проявлял — благодарность ему не нужна. Достаточно того, что парень нашел себя и взялся за голову. Больше всего Тео не хотел, чтобы Джон Мелани считал себя чем-то ему обязанным — ничего особенного он не сделал. Просто помог парню встать на ноги. И не забывал напоминать Джонни, что «Манчини Блю» — его дом: здесь его не подведут, не бросят, поддержат. Как в семье.
Увы. Кто ж знал, что именно Тео его и подведет. Остается только надеяться, что Джонни уже достаточно уверенно себя чувствует в этой жизни, чтобы не наделать глупостей. К сожалению, Тео больше не имел ни прав, ни сил нести за него ответственность. Слабак. Единственное, что он еще собирался сделать для Джонни — рождественский подарок. Мелани мечтал поступить в университет, и Тео, насколько бы катастрофической ни была ситуация, не тронул сумму на счете, которая помогла бы парню осуществить мечту.
Впрочем, Тео для каждого из работников клуба приготовил денежные подарки — хорошие премиальные, чтобы после закрытия «Манчини Блю» у них была возможность подыскать достойную работу. Лично ему уже ничего не нужно было. После смерти Дэйва Тео скорее существовал, чем жил.
— Меня ждешь? Но… зачем? — не понял Тео, на автомате отметив, что Джонни должно быть проторчал на улице довольно долго — губы вон посинели. — Что-то случилось?
— Что-то случилось у вас, — пожал плечами Джонни, сделал последнюю затяжку и отбросил бычок — тот мелькнул алым огоньком и исчез в куче грязного снега. — И я хочу знать, что именно, — парнишка требовательно и чересчур проницательно посмотрел в глаза Тео. От этого взгляда мурашки пробежались по телу — словно в душу заглянул и все тайны на раз раскрыл.
— Все в порядке. Не переживай, — улыбнулся Тео, пряча растерянность. Подошел вплотную к парню и, недовольно цокнув языком, застегнул его куртку. — Иди домой, Джонни. Ты устал и замерз.
— Вы не умеете врать, миста Манчини. И никогда не умели, — фыркнул Джонни, перехватывая и сжимая ладонь Тео. — Я не замерз, мои руки горячее ваших, — добавил он и аккуратно отпустил пальцы пианиста. Затем дернул язычком молнии вниз, расстегивая куртку. Тео качнул головой — Джонни всегда был с характером и всегда спорил. Упрямый до невозможности. — Один вы домой не пойдете. Это опасно.
— Ну… До этого как-то ходил — ничего не произошло, — добродушно усмехнулся Тео.
— Конечно, не произошло. Потому что я уже второй год вас провожаю, — отрубил Джонни. — Как только вы продали машину и начали ходить пешком домой. Вот это «ничего не произошло» было две недели назад, — он показал подбитые костяшки пальцев правой руки, — а этому «ничего не произошло» ровно три месяца, — задрал футболку и продемонстрировал шрам от пореза под ребрами. — Так что… Не, вы не подумайте ничего такого, миста Манчини. Я не какой-то там псих-сталкер. Или еще какой придурок. Просто вы…
Тео ошеломленно сморгнул и потянулся к Джонни, вцепился в его руку, разглядывая поврежденные пальцы. То есть… этот парень…
— Ты… ты… все это время… Но почему я не замечал? И… боже, Джонни! Почему ты мне не рассказал! Какого черта! В конце концов, я взрослый мужчина и сам могу за себя постоять! — разозлился Тео.
— Нет, не можете! — прошипел в ответ Джонни, выдергивая ладонь. — Не можете! Вы как в своем мире живете. Поэтому и не замечали — вечно в облаках витаете! И все вокруг вас добрые и хорошие. А на самом деле… На этих улицах полно ублюдков, которым ножом ткнуть под ребра ради пары сотен баксов — как воздуха глотнуть. Уж я-то знаю. А вы так и напрашиваетесь… своим видом.
— И все равно… Это неправильно! Я должен был знать! — упорствовал Тео, хотя в глубине души вынужден был признать, что Джонни, пожалуй, прав. Защитить себя он не смог бы. Как же он жалок. И этот парень — гораздо приспособленнее к жизни, чем он.
— Знать вам об этом необязательно, — вдруг спокойным голосом твердо произнес Джонни. — Необязательно и не нужно. Не замечали — и хорошо. Значит, я молодец.
— Молодец. Да. Спасибо, — Тео устало вздохнул. — А… почему ты вдруг сегодня решил выйти из тени?
— Сказал же — поговорить надо, — пробурчал Джонни.
— Ну раз надо — давай поговорим, — сдался Тео.
— Сегодня был хороший вечер, миста Манчини, — сказал Джонни, пристально вглядываясь в лицо Тео. — Одно из лучших ваших выступлений, а я слышал их немало. Мне есть с чем сравнивать.
— Спасибо, — отчего-то смутился Тео, хотя постоянно слышал подобные комплименты. Но от Джонни, пожалуй, впервые. Он обычно не проявлял особого интереса к тому, что происходило на маленькой сцене «Манчини Блю».
— Эта последняя вещь… «Вибрации души». Вы сыграли ее сегодня иначе. Сильно, — продолжил Джонни. — Очень сильно. И мне до сих пор плохо от того, что я услышал, — закончил он едва различимо. — Я не дурак, миста Манчини. Многое вижу. Что касается вас, я вижу очень многое. И не хочу, чтобы вы так играли. Как будто прощаетесь. Это неправильно. Это не ваша музыка.
Тео молчал, не зная, что сказать. Парнишка прозорливо угадал его настроение, его состояние.
— Прости, — пробормотал Тео, не считая нужным разубеждать Джонни.
— За что вы извиняетесь?
— Не знаю, — Тео грустно улыбнулся. — За то, что расстроил тебя?
— Знаете, миста Манчини… Я вам этого не говорил, да и не сказал бы. Это так, мое личное. Оно вам ни к чему, я понимаю, но… — Джонни наконец отвел взгляд в сторону и спрятал руки в карманах. Нервно передернул плечами. Помолчал. — Я долго думал, почему так происходит… — заговорил снова. Видно было, что к подобным откровениям он не привык, и слова давались ему с трудом. — Когда вы выходите на сцену и садитесь за фортепиано, мне сразу как-то плевать на все… На клиентов, на свои обязанности. Я просто прячусь в нише за сценой и слушаю вас. А потом понял, в чем секрет. Вы вроде бы играете для всех, но кажется… будто вы играете только для меня. И так думает каждый, кто хоть раз слышал вас, уверен. И я сразу чувствую себя… особенным, понимаете? Так что… Вы не должны извиняться.
— Ты и есть особенный, Джонни, — мягко проговорил Тео, чувствуя себя сейчас еще большим предателем.
— Не, я обычный, — усмехнулся парнишка. — Но точно не слепой и кое-что понимаю. Вы плохо выглядите, миста Манчини. Вам бы отдохнуть.
— Так заметно? Что плохо выгляжу? — Тео уже не хотел продолжения этого разговора, но понимал, что договорить придется. Это чувствовалось по решительному настрою парня.
— Да, — Джонни снова поймал его в ловушку пристального и пытливого взгляда. — Как умер миста Барроуз. С того дня. Знаю, что лезу не в свое дело, но… Станет ли вам чуть легче от моих слов? Мы все в «Манчини Блю» за вас переживаем. И мы все любили миста Барроуза. Он был… отличным парнем. Но жизнь продолжается, миста Манчини. Не думаю, что миста Барроуз был бы счастлив увидеть, до чего вы себя довели. От вас и половины не осталось — так похудели. А в последнее время совсем сдали. Скажите правду… Вы болеете?
— Нет, Джонни. Я не болен, — поспешил успокоить парня Тео, до глубины души тронутый его словами. У него даже руки задрожали от переизбытка чувств, поэтому он судорожно сжал их в кулаки.
— Хорошо. Это хорошо, — кивнул Джонни. — Знаете, миста Манчини, вы, может, и не понимаете этого, но тогда… пять лет назад… вы меня буквально спасли. Вы сделали для меня столько, сколько ни один человек за всю мою гребаную жизнь, — последние слова он проговорил сдавленно, приглушенно.
— Нет, я… — хотел было возразить Тео, объяснив, что он поступил просто… по-человечески? Разве не должно позаботиться о брошенном ребенке? Для Тео это было в порядке вещей. Но Джонни его резко оборвал:
— Не спорьте, миста Манчини! Я знаю, что вы хотите сказать, но так поступил бы далеко не каждый. Так поступить могли только вы. Потому что вы самый добрый и хороший человек из всех, что мне встречались. И поэтому мне больно видеть, как вы… усыхаете, — Джонни поморщился, сглотнул и отвернулся. Пнул рваный пакет, порывом ветра брошенный под ноги.
— Не стоит, Джонни. Не стоит так переживать. И сегодня не надо меня провожать — со мной все будет хорошо, — совсем неубедительно произнес Тео, чувствуя, как начинает лихорадить тело. От подобных признаний на душе стало паршиво. Снова остро кольнуло виной — вот такой хороший и добрый он завтра лишит свою семью дома. Лишит дома людей, которые ему верили. В него верили. Таких, как Джонни.
— Ни хрена подобного, — грубо отозвался Джонни. — Пока я собственными глазами не увижу, как вы ложитесь спать, я от вас не отстану.
— Боюсь, поспать мне сегодня уже не удастся, — попробовал отшутиться Тео. — В восемь мне снова надо быть в клубе. На общем собрании. И тебе тоже. Поэтому иди домой, отдохни хоть немного сам.
— Я отменил собрание, — внезапно выдал Джонни. — Сказал, мол, вы его перенесли. На вторник.
— Что?
— Ничего! — зло выкрикнул Джонни. — Вам надо поспать. Поэтому вы пойдете домой и ляжете спать, — в приказном тоне продолжил он. — Сегодня понедельник. Клуб в понедельники даже открывать бессмысленно — он пустует. Только электроэнергию зря тратим. С поставщиками я могу переговорить, — парнишка говорил строго и деловито. — И, кстати, некоторых из них не помешало бы поменять — обнаглели вконец. Пользуются вашей добротой, цены заламывают нефиговые, а продукты привозят — говно! И цены надо пересмотреть на бар и кухню — на выпивку их точно стоит поднять в два раза. И вообще… Извините меня, но управляющий из вас хреновый! У миста Барроуза вести дела клуба однозначно получалось лучше, а вам каждый так и норовит сесть на шею! Я молчал до последнего, но с вашим характером мы разоримся, миста Манчини!
Припечатал так припечатал. Тео слегка качнулся под грузом обвинений, ударивших точно по открытой кровоточащей ране. Закружилась голова, в затылке зазвенело, а картинка перед глазами поплыла. Тео нелепо взмахнул руками в поисках опоры.
— Миста Манчини! — Джонни подхватил его за талию, подставив плечо. — Простите меня. Я не хотел этого говорить! Честное слово, не хотел. Я вообще не про это! Вам и не нужно быть хорошим управляющим… — торопливо забормотал парнишка, с каждым словом все крепче и крепче обнимая Тео. — Черт возьми! Я просто хотел предложить свою помощь! Просто хотел помочь… Я могу… Я знаю… Вы же… Вы же для меня… Какой же я гребаный мудак… Что же я наделал… — расстроенно, с отчаянием в голосе шептал Джонни, не просто обнимая пианиста, а словно пытаясь его спрятать от всего мира, загородить своим телом.
— Уже… — почти беззвучно выдохнул Тео куда-то в шею парнишки. — Уже, Джонни. На собрании я именно об этом и хотел сказать — я банкрот. Ты прав, управляющий из меня хреновый. Клуб после Нового года будет закрыт и выставлен на продажу. Я все испортил. Я подвел вас… Тебя. Дэйва. Отца… — вдруг стало тяжело дышать, грудную клетку сдавило. К горлу подступила тошнота. Тео вцепился мертвой хваткой в плечи Джонни, пытаясь остановить пугающий приступ, от которого тело покрылось липким ознобом, а руки затряслись как в день похорон Дэвида. Он беспомощно хватал воздух открытым ртом, но ничего не получалось. Тео с ужасом понял, что задыхается.
— Миста Манчини, вам плохо? — переполошился Джонни, пытаясь отстраниться и заглянуть в лицо мужчины. — Вы… у вас слезы… — удивленно прошептал он.
Тео непонимающе посмотрел на парнишку и отрицательно замотал головой. Нет. Нет. Это не слезы. Он не плакал с детства. Не плакал на похоронах отца. Не плакал на похоронах Дэйва. Он физически на это не способен…
И с удивлением ощутил влагу на своих щеках.
— Это хорошо, миста Манчини. Вам давно надо было это сделать, — вдруг успокаивающе проговорил Джонни. — Вам не надо тащить все это на себе. Послушайте меня… — парнишка большим пальцем огладил щеку мужчины. — Не надо пока ничего никому говорить, хорошо? Дайте мне время, ладно? Прошу вас — дайте мне время, — уговаривал он. — Ведь оттого, что вы подождете до Нового года, ничего не изменится, верно? А у меня будет шанс… Доверьтесь мне, миста Манчини. Пожалуйста.
— Зачем? Разве можно исправить то, что я испортил? — тихо спросил Тео, тем не менее чувствуя странное облегчение. Словно со слезами излился яд, отравлявший его душу. И слабую надежду. Дикую. Идиотскую.
— Миста Манчини… — Джонни сглотнул, жадно всматриваясь в лицо пианиста. — У меня есть идея. Если все получится — обещайте мне, что еще раз попробуете. Что не опустите руки. А я вам помогу. Я знаю, что никогда не смогу заменить вам миста Барроуза, да и пытаться не буду. Знаю, что мне не на что рассчитывать. Но… сколько бы вы ни старались меня прогнать — я не уйду. Если ничего не выйдет — я пойду за вами. Побегу. Поеду. Хоть куда. Но я вас не оставлю. Так и знайте! Я вас не оставлю, — лихорадочно, с горящими глазами шептал парнишка.
— Пойдем домой, Джонни, — чувствуя невозможную усталость, произнес Тео. Усталость такого рода, что даже пылкое признание как будто… прошло мимо. Как будто не для него. Не заслужил он. Ни Джонни, ни его привязанности.
— Сначала ответьте — как вы поступите? Вы мне верите? — требовательно допытывался Джонни.
— Да, — слабо улыбнулся Тео. — Больше, к сожалению, мне верить не во что. И не в кого. Ситуация безнадежная, Джонни, но если тебе это надо… Хорошо, — согласно кивнул он.
— Я знаю, о чем вы сейчас думаете… Ну кто я такой? Пацан, мальчишка. Строю из себя тут непонятно что, — усмехнулся Джонни. — Да еще и со своими нелепыми обещаниями лезу… Но…
— Нет, я думаю не об этом, — Тео заправил длинную челку Джонни за ухо, положил ладонь на его щеку. — Я думаю о том, что нельзя в такой холод ходить в расстегнутой куртке и тонких кедах, — и он решительно стянул с себя шарф и аккуратно обмотал его вокруг шеи парнишки. — И застегнись, прошу тебя.
Джонни растерянно ощупал шарф, затем зарылся в него носом и глубоко вдохнул, прикрыв глаза. У Тео от этого жеста внезапно по телу разлилось мягкое, нежное тепло. Разве он заслужил такую привязанность? И мелькнула глупая, но до ужаса необходимая — спасительная — мысль: «А если правда… еще не конец?»
Джонни подхватил Тео под локоть и потащил в сторону Бродвея. Залихватским свистом остановил такси, заявив, что пешком они прогуляются в следующий раз. Деньги у него есть, а миста Манчини сейчас закроет свой рот и молча примет его помощь. Джонни бывал порой очень груб… Об этом Тео знал, как и то, что часто за нарочитой грубостью парнишка скрывает смущение.
В голове у Тео было пусто. Совсем пусто. Кроме одной мысли — ему совершенно нечем накормить Джонни. Судя по всему, настроен он был чертовски решительно и действительно, пока не убедится, что «миста Манчини» лег спать, не уйдет. А значит, надо его накормить. Но хозяином в этом смысле Тео был еще более худшим, чем управляющим клуба. Об этом он и сказал Джонни у самого подъезда.
— Не беда, миста Манчини, — весело хмыкнул парнишка. — Здесь неподалеку есть круглосуточный маркет. Вы идите, а я через десять минут вернусь и что-нибудь соображу. Вам бы тоже не мешало поесть, — и подтолкнул Тео к двери, а сам развернулся на пятках и быстро зашагал прочь.
— Джонни! — окликнул его Тео.
— М?
— Спасибо тебе!
— Вот когда в следующим году мы заработаем кучу денег, тогда и поблагодарите меня, — откликнулся парнишка.
Тео, приняв душ и переодевшись в домашнее, сидел на потрепанной софе, заменяющей ему и диван, и кресло, и кровать, и из-под полуприкрытых, отяжелевших век наблюдал за Джонни. Тот, ворчливо ругаясь, хозяйничал в крохотном пространстве зоны, гордо именуемой кухней, на самом же деле — просто той части убогой комнатушки, где притулились древний холодильник, плита и колченогий стол. Тео было стыдно за свое непрезентабельное жилье, откровенно демонстрирующее его бедственное положение, но он забыл о неловкости, внезапно ощутив…
…забытое чувство. Присутствия рядом другого человека.
Когда-то, как будто это было в другой жизни, Дэйв около трех лет жил у него — Тео предложил, мол, зачем тратить деньги на съемную квартиру, если я один живу в огромных апартаментах… Веселое время соседства. Потом Дэвид встретил Марию, и съехал от приятеля. Тео понимал, что так надо, что это правильно, но от поселившегося в душе чувства одиночества избавиться не смог. Наверное, поэтому старался большую часть времени проводить в клубе — там семья, дом, жизнь… Дэвид. А в роскошной квартире — гулкая тишина и замершее на паузе время. И продал ее без сожалений, не раздумывая, по этой причине.
Продал и переехал в съемную комнатушку, в которую гостей не пригласишь — здесь места одному мало. Но Тео все равно было, где спать. Жил он только в стенах клуба… И вот внезапно в это затхлое, серое пространство вихрем цветущей, самонадеянной юности ворвался Джонни — парнишка, о котором Тео привык ненавязчиво заботится, но никак не думал, что поменяется с ним ролями.
Странное, забытое чувство… Кожей ощущать рядом другого человека, излучающего мощную энергию жизни. Она обволакивала теплым коконом, успокаивая.
Тео провалился в глубокий сон без видений прямо так, сидя на софе, не дождавшись ужина… или завтрака.
— Это выкинуть нахрен… Так, это забираем с собой… Господи, и как здесь жить-то можно! Даже телека нет… Двинешься мозгами… И вид из окна на кирпичную стену… Ох, миста Манчини, миста Манчини… Я подозревал, что все плохо, но не настолько же… Ладно, мы это исправим… — глухое, тихое бормотание Джонни, какой-то шорох, скрип дверок шкафа.
Тео резко открыл глаза, окончательно проснувшись. Долго соображал, где он находится и почему слышит голос Джона Мелани. Вспомнил вчерашние день, вечер… ночь. С удивлением обнаружил себя лежащим под пледом, с подушкой под головой. За окном было так же темно… Темно?
— Сколько я проспал? — едва слышно спросил Тео, еле разлепив пересохшие губы.
— Больше двенадцати часов, — спокойно отозвался Джонни, оторвавшись от…
— А что ты делаешь? — Тео с трудом сел — спина затекла — и с недоумением оглядел комнату: шкаф нараспашку, ящики стола и комода выдвинуты, а все его вещи грудой барахла громоздись по центру, все, вплоть до одноразовой бритвы. И посреди этого организованного несомненно Джонни бедствия сидел на полу сам Джонни и ковырялся в его личном.
— Пакую ваше приданое, — хмыкнул Мелани. — Хотя жених из вас, прямо скажем, так себе. Кроме пальто и взять нечего. Да еще куча долгов в придачу…
— Не… не понял, — заикаясь, пробормотал Тео, опешив.
— Шучу я, — хрипло рассмеялся Джонни, сверкнув нахальными глазами. — И давайте-ка, миста Манчини, пошевеливайтесь. Там на столе омлет и сэндвичи. Вы ешьте. А я пока ваши вещи соберу. Хотя тут собирать-то… почти нечего. Ой-ей, — он с досадой цокнул и покачал головой. — Но ничего, ничего страшного. Бывает. Все поправимо. Сейчас приедем ко мне — я вас нормальным ужином накормлю.
— Джонни… какого… что происходит? И… который час? Мне же в клуб надо… — мысли путались — Тео растерянно хлопал глазами, совершенно утратив контроль над ситуацией. Не то чтобы он и раньше ее контролировал — практика показала, что нет, но сейчас происходило нечто вообще непонятное.
— Почти шесть вечера. И не надо вам ни в какой клуб — я там уже был сегодня, сказал, что у вас выходной. С кем надо поговорил, ребят по домам до завтра отпустил, — упрямо произнес Джонни. — Вот что вам точно надо, так это еще сутки поспать. И поесть как следует… Вы стали жутко тощим… ребра под футболкой прощупать можно!
— Ч-что? — Тео вдруг сообразил, что заснул он сидя, в домашней кофте и штанах, а проснулся лежа… без оных. Только в футболке и теплых носках, бережно закутанный в плед. — Джонни! — возмущенно воскликнул музыкант.
— Ой, ну что такого нового я мог там увидеть, миста Манчини! — наглец снова рассмеялся, явно потешаясь над реакцией Тео. — Если что, вы красивый мужик — стесняться вам нечего. Честно-честно! Аахаха… Ай! За что! — Джонни увернулся от брошенной в него подушки, но потеряв равновесие, завалился на спину. — Только не бейте! — проорал он дурашливо, прикрывая голову руками.
Тео, подскочивший с софы, только и смог, что беспомощно открыть рот, а потом закрыть его… неожиданно почувствовав, как губы против воли растягиваются в улыбке. «Красивый мужик…» Тц, вот же ж… маленький врунишка! Выцветший он, ссохшийся и утративший лоск. Каждое зеркало давно твердит Тео об этом. Но Джонни бросил эту фразочку с такой искренней убежденностью… что против воли захотелось улыбнуться.
Музыканту ничуть, ни капли не нравилось, что некий беспардонный юнец влез в его личное пространство и вдруг принялся им руководить. Это как-то… унизительно и неправильно. Ему тридцать семь, и он должен сам отвечать за свои поступки, за свои… ошибки и провалы. Должен. Но Джонни, нагло уцепившийся за его ладонь, дернул его к себе, заставив присесть рядом, на пол. Посерьезнев, заглянул в его глаза и отчетливо, с нажимом проговорил:
— Хватит, миста Манчини. Хватит вот этого вашего… Всё сам! Иногда нужно… нужно просто довериться. Человеку, который протягивает тебе руку. Однажды вы так сделали. И спасли меня. Я тогда впервые понял, зачем живу. И чего хочу добиться. Ради кого, — он помолчал, выдержав достоверную паузу, чтобы Тео не просто услышал, а проникся до мозга костей услышанным. — Поэтому… хорош уже загоняться. Я вас в этой стремной, унылой халупе не оставлю. У меня, конечно, тоже квартира не класса люкс, но всяк поуютнее вашей.
— Зачем? — глупо спросил Тео, загипнотизированный взглядом темных, выразительных глаз Джонни.
— Затем, что я люблю вас. Вы еще не поняли? — улыбнулся Джонни. — И мне плевать, сколько потребуется времени…
— На что? — прошептал Тео, невольно залюбовавшись парнем. Чувствуя, как вдоль позвоночника пробежался холодок. Но не ужаса, а бодрящий. Предвкушения. Каких-то новых возможностей. Иной жизни, той, о которой он себе не позволял думать, считая, что для него она уже прошла. Что все лучшее, что у него могло быть, осталось в прошлом.
— Я хочу, чтобы однажды вы вышли на сцену «Манчини Блю», сели за фортепиано и начали играть, — также шепотом ответил Джонни, и голос его опасно вибрировал возбуждающей, волнующей хрипотцой. — Но играя для всех, вы играли бы только для меня. И мне бы это не казалось… что вы играете только для меня. Хочу, чтобы этот день наступил, а потом… мы поехали бы домой. В наш общий дом. Где я смогу звать вас… тебя… просто «Тео». Как думаете, миста Манчини, я могу об этом мечтать? — с нахальной ухмылкой. — Скоро Рождество — могу я загадать такое желание?
— А разве я могу тебе запретить? — улыбнулся Тео. Впервые за долгое время ощущая легкость в душе, как пружину отжало. Как будто огромный груз свалился с его плеч. Ситуация была по-прежнему плачевной, но сейчас Тео чувствовал, что он не один. И от этого вновь хотелось верить в лучшее. Что он справится, сдюждит, выстоит. Если подумать, Дэвид ни за что не простил бы ему такого рода слабость. Он должен жить дальше. Ради отца. Ради Дэвида. И может быть… ради возможности однажды действительно сказать этому парню: «Я люблю тебя».
— Не, не можете, — фыркнул Джонни. — Потому что я слишком долго мечтал об этом. Вы будете моим, миста Манчини. Ты будешь моим, Тео. Или я не Джон Мелани, — и он медленно, чувственно прикоснулся к губам Тео. На секунду. Обжег поцелуем и отстранился. — А теперь живенько, миста Манчини, подняли свой тощий зад с пола и отправились за стол. Нечего тут рассиживаться, изображая из себя жертву! У нас еще дел по горло!
— Я даже не знаю, радоваться ли тому, что притащил тебя тогда с улицы к себе, или жалеть, что не выгнал… — пробормотал себе под нос ошарашенный Тео.
Ошарашенный дерзостью и нахрапистостью этого парня, ошарашенный поцелуем, от которого губы жгло, ошарашенный светом звезды надежды, ярко вспыхнувшей на беспроглядно-черном небе безысходности.
Тео давно перестал верить в рождественские чудеса, в любые чудеса, но Джон Мелани его заставил.
***
Джонни больше не давил на него и не говорил о своей любви. Ни на что не намекал и даже держал уважительную дистанцию — предпочел действием доказать, что значит для него «миста Манчини» и что значит клуб «Манчини Блю» для тысяч и тысяч людей.
Он, и бог его знает, как ему это удалось, вышел на какого-то именитого журналиста, давнего поклонника культового клуба на Бродвее, и попросил его помочь спасти «Манчини Блю». Через известный благотворительный фонд этот журналист организовал акцию под названием «Сохраним легенду Нью-Йорка», и на специально открытый по этому случаю счет вдруг рекой потекли деньги. Переводили самые разные суммы, слали письма… Приходили в клуб с конвертами в руках и предложениями посильной помощи. Буквально за три недели набралась такая сумма, что уже точно можно было сказать — опускать руки рано!
Тео какое-то время лишь растерянно следил за безумным развитием событий, позволив Джонни взять процесс в свои руки. Парнишка показал характер, ох, какой характер показал! И доказал, что не зря собирается поступить в университет на факультет, связанный с менеджментом и финансами. Он дотошно вникал в каждую деталь управления клуба, перекраивая и перестраивая его работу на свежий лад, согласно новым реалиям времени. Но при этом… при этом старательно сохраняя истинный дух «Манчини Блю» — места, где можно отдохнуть душой и послушать джаз… Музыку, идущую из недр сердца, иначе… иначе это фальшивка.
— Откуда… откуда это в тебе? — спросил Тео. — И почему раньше я не замечал этой… силы? — он не знал, как правильно выразить словами открывшуюся мощь характера Джонни.
— Не замечали, потому что я не показывал, — ответил просто Джонни. — Впрочем, вы бы и не заметили. Слишком были заняты миста Барроузом. Я не в упрек. Миста Барроуз того стоил — это точно. Я вас понимаю. Но мне всегда было обидно, что вы при этом забывали про себя. Забывали, чего стоите вы. И я вам не позволю сдаться. Никогда. У нас все получится, миста Манчини.
Джонни так часто повторял эту фразу, с такой уверенной убежденностью в голосе, что Тео просто обязан был этой вере в него соответствовать. Но больше всего его грело это «у нас».
Тео Манчини ожил. Встряхнулся, вышел из своей затянувшейся комы.
Он — Теодор Манчини, сын Матиаса Манчини. Великого саксофониста. И сам… неплохой пианист. В запасе у него найдется еще много мелодий.
И после рождественского семейного вечера в клубе — в узком кругу музыкантов и сотрудников, без гостей, Тео по дороге домой… Да, домой, потому что на редкость симпатичная, обжитая, с любовью обставленная старой, потертой мебелью квартира Джонни стала домом… По дороге домой Тео неожиданно для самого себя, отметив на автомате, что пошел снег — красивый, сказочно-белый снег, по-ребячески утянул Джонни на работающий в эти дни круглосуточно, празднично подсвеченный огнями каток. В детстве и юности Тео обожал кататься на коньках.
Парень пыхтел и сопротивлялся, поражаясь несерьезности «миста Манчини», но в итоге нехотя натянул коньки и осторожно вышел на лед. И, покраснев, признался, что никогда в жизни не катался. Как-то возможности не представилось — детство у него не из радостных было, а потом вроде как… не по возрасту уже? Тео развернулся к нему лицом и хохотнул в ответ, что к черту возраст, подхватил его за горячие ладони — у Джонни ладони всегда были горячими — и медленно покатился спиной вперед, вглядываясь в насупленное лицо и широко улыбаясь.
Мелани цеплялся за него, опасливо косясь на лед, и бурчал, мол, не слишком ли легкомысленно поступает «миста Манчини», изображая из себя «чтоб-его-олимпийского-фигуриста»! На что Тео притянул его к себе и поцеловал. Прямо на катке. Под хороводом танцующими снежинками. Еще ничего не обещая и не утверждая, но уже предчувствуя — он готов отпустить призраков прошлого. Он будет верен памяти о них, но его жизнь продолжается…
Продолжается!
Если он, бестолковый, беспомощный дурак, для кого-то может значить так много — разве это не повод перестать рефлексировать и жалеть себя?
— Если вы думаете, что после вашего поцелуя я сделаю вид, что ничего не произошло и уйду спать в свою комнату… вы глубоко ошибаетесь, — заявил ему тогда Джонни севшим, охрипшим голосом, удерживая за отвороты пальто.
— Не думаю, — качнул головой Тео, всматриваясь в лицо парня. В его темно-карие, глубокие глаза, ровного оттенка смуглую кожу, полные губы с трещинками, подбородок с ямочкой. — И надеюсь, что не уйдешь.
В свои тридцать семь лет ты не мог похвастать тем, что подарил тебе той ночью Джонни — ощущение бесконтрольной, не знающей тормозов страсти. Когда тебя хотят так сильно, что буквально вгрызаются в твое тело зубами, безостановочно выстанывая твое имя. Было всякое, но никогда — чувства полного удовлетворения. И приятного сладкого забытья, что может наступить только в объятиях правильного человека.
В ту ночь Джонни, сам того не зная, обменял часть своего «я» на внушительную часть «я» Тео и присвоил себе без остатка. Но еще потребовалось время, чтобы оба поняли это…
А потом на пороге клуба появился миллиардер Энтони Хиддик, меценат и фанатичный поклонник джаза. Он признался, что в юности заслушивался мелодиями «Манчини Блю», боготворил Матиаса Манчини и очень жалеет, что после переезда в ЛА, больше не мог посещать это замечательное место. Деловито уточнил, какая нужна сумма, чтобы отремонтировать клуб, и оставил номера своих юристов, которые помогут уладить вопросы с долговыми обязательствами. Еще сказал, что деньги — пыль и что в трудные времена он слушал в записи форте и пиано отца и сына Манчини, а после — волшебный дуэт Манчини-Барроуз.
Медленно, но верно, клуб возвращался к жизни. Громкой, шумной, звездной жизни, исполненной драйва и джазовых импровизаций. Как в старые добрые времена!
Но самое замечательное случилось в апреле.
К составу музыкантов «Манчини Блю» присоединился… саксофонист Сидни Перье. Обладатель престижных музыкальных наград, живая легенда джаза, чей вклад в музыку назвали «неоценимым». Семидесятилетний музыкант пришел как-то вечером в клуб и сказал: «Пожалуй, я не против поиграть с вами, мистер Манчини. К слову, я был знаком с вашим отцом и немного ему завидовал, его свободе от условностей. Он просто играл джаз. Не ради денег и наград. Просто играл. Как и вы. Думаю, «Манчини Блю» — это как раз то место, где я хотел бы быть сейчас».
Тео тогда стоял и молчал, от волнения не сумев произнести ни слова. Лишь судорожно кивнул, когда Сидни предложил устроить спонтанный джем-сейшн.
У Сидни была своя, потрясающая манера звукоизвлечения, и Тео кайфовал от каждый сыгранной им ноты, растворялся в его музыке, поддерживая мелодию на уровне своего нежного пиано, оттеняющего игру саксофониста.
Несколько часов беспрерывного безумия, во время которого жизнь бурными потоками вливалась в его тело, разбегаясь адреналиновыми потоками эйфории по венам.
Но все эти ощущения были бы не такими полными, не такими настоящими, если бы не…
…Джонни, чей взгляд он неизменно чувствовал на себе. Пристальный, жаркий, ревниво-жадный. И этот взгляд будоражил, заводил, окрылял.
«Я хочу… хочу играть для всех. Но играя для всех, я хочу играть только для него…», — Тео принял эту правду как долгожданный дар небес и парой следующих аккордов вывел импровизацию на композицию «Быть счастливым».
Прикрыл глаза… С ним снова были отец и Дэвид. Они ему улыбались. Смотрели на него и улыбались.
— Мы всегда будем с тобой, Тео. Ты слышишь? В наших мелодиях… в твоих мелодиях.
— Да… Да! — Тео рассмеялся и вскинул голову, нашел взглядом Джонни и подмигнул ему. Одной рукой продолжая наигрывать излюбленный пассаж, второй щелкнул пальцами, привлекая внимание Сидни. Тот понимающе кивнул и затих, уступая право перейти на форте пиано Тео…
Год спустя
— Ммм… — Тео ответил на требовательный поцелуй, но сделал это неторопливо, со вкусом. Подставляясь под горячие ладони, наглые, по-собственнически хозяйственно исследующие его тело. — Это очень плохо, Джонни. То, что ты сейчас сделал.
— Но тебе понравилось, — перед глазами Тео замаячила нахальная усмешка. — Ну же, признай, что понравилось, — снова напористый поцелуй.
— Ты выдернул меня из-за клавишных во время репетиции большого рождественского концерта, утащил со сцены в мой кабинет, и только распоследний идиот в этом клубе не понял бы, зачем, — с укором в голосе произнес Тео. — Это безответственно. И аморально.
— Угу, именно так, — с довольной улыбкой подтвердил Джонни. — Потому что всю репетицию вы, миста Манчини, абсолютно безответственно и аморально меня соблазняли.
— Правда? Я так делал? — удивился Тео, приподнимаясь на локтях. Но Джонни вновь вдавил его в поверхность кожаного дивана, не позволяя встать. Намекая, что отпускать он Тео еще не намерен. Может, чуть позже. После второго раза. Доказательством тому служил его нескромный стояк. Тео едва заметно улыбнулся — непривычно, до сих пор непривычно чувствовать себя объектом чьего-то постоянного желания.
Чувствовать, что твоя любовь небезответна, что все твои чувства находят отклик, что ты нужен, как воздух, что ты можешь быть чьим-то смыслом, центром Вселенной… Что ты больше не одинок, и клуб — это любимое место работы, любимое детище, но теперь у тебя есть дом, куда хочется вернуться, потому что у тебя там есть свой маленький секретный мир, спрятанный от всех и поделенный на двоих. И в этом маленьком мирке так сладко засыпать и просыпаться в одной постели, совершенно забывая о том, что тебе уже не двадцать… Нет, рядом с Джонни разница в возрасте стерлась — ты помолодел душой.
Ты наконец-то начал жить, Тео. Не только на сцене. И вдруг узнал, что эта жизнь вне сцены может быть прекрасной.
— А разве нет? — задал провокационный вопрос Джонни. — Упс! Тогда я нафантазировал лишнего. Извини, — и придушенный смешок, осевший теплой влагой дыхания на шее Тео.
— Может, немного, — признал мужчина, ласково пробегаясь музыкальными пальцами по спине Джонни. — Может быть, совсем немного я тебя соблазнял.
— Сделай еще так, — попросил парнишка, покрываясь мурашками и выгибаясь под щекотно-нежными прикосновениями пианиста. — И обними меня… покрепче. Мне нужно знать… — в его интонациях появились ревнивые нотки. — Мне нужно знать, что там… в зале… когда соберется толпа людей… ты все еще останешься моим.
— Я твой, Джонни. До последней ноты твой.
Тео Манчини всегда предпочитал играть пиано, и поэтому ему обязательно нужен был тот, кто сыграет форте. На контрасте. Тогда получится гармоничная мелодия. Тео нашел именно такого человека. И речь не о музыке. Джонни не нужно быть музыкантом, чтобы сделать Тео счастливым. Ему достаточно быть наглым, нахальным, упрямым, славным Джонни.
— Я люблю тебя! — прошептал Тео. — Боже, Джонни, я так тебя люблю! — озарившим откровением повторил он. Впервые. Впервые он произнес эти слова вслух. Впервые за всю свою сознательную жизнь.
— Я знаю, — хмыкнул парнишка, нивелируя градус патетики. Он часто так делал — сбивал Тео с пафосного настроя. То ли смущаясь, то ли просто не умея быть сентиментальным. — Понял сам. Я догадливый, да?
— И когда ты это понял, малыш? — усмехнулся Тео, но не без благодарности в голосе. Он и сам смущался этих своих порывов — ему проще было изливать чувства и эмоции в музыке.
— Малыш… Пф, миста Манчини! Фу… — Джонни укусил его за кончик носа. Довольно чувствительно. — Несколько месяцев назад, — продолжил он. — Когда ты сыграл свою новую вещь. Ты ее просто сыграл. Посреди концерта. Среди череды старых композиций. А я ее просто слушал, — Джонни же умел признаваться в сокровенном как-то обыденно просто и честно. — Даже помню, что все еще держал поднос в руках, когда замер по центру зала… Помню, ты перед началом вечера сделал мне выговор, что негоже управляющему носиться официантом по залу, но я люблю это дело, люблю быть среди гостей, когда ты выступаешь… Следить за их реакцией. И гордиться. Гордиться тобой. Тем, какой ты необыкновенный и талантливый…
— И что же это была за вещь? — спросил Тео с улыбкой, хотя знал наверняка, о какой композиции идет речь — он сочинил ее на одном дыхании, ранним утром, в неясных сумерках бледно-розового рассвета, слушая размеренный стук сердца сопящего ему в шею Джонни.
— «Форте и пиано», — ответил парнишка. — Там есть слова… «Без твоего форте никто не услышит мое пиано…». Я сначала подумал, что это в память о миста Барроузе… Но…
— Но? — вопросительно выгнул бровь Тео, подбадривая.
— Но дальше Санни спел: «Тебе достаточно просто быть рядом со мной, чтобы я продолжал играть, мой рассвет». Знаю, это слишком самоуверенно, но в тот момент мне хотелось верить, что эти слова — для меня.
— Для тебя, — подтвердил Тео.
— Ладно… Ладно, — Джонни окинул лицо Тео задумчивым взглядом. Помолчал. — Нет. Не отпущу. Пока не оставлю еще парочку видимых засосов на твоей шее, — плотоядно оскалился он и жадно впился в губы пианиста.
«Да и пусть, — мелькнуло у Тео. — А краснеть сегодня вечером будешь ты, Джон Мелани. Когда я прилюдно, со сцены сделаю тебе предложение… Рождественское чудо, малыш, рождественское чудо. Мы его оба заслужили».
Комментарий к рассказу 
С Новым годом и Рождеством, мои дорогие! Эппле от всей души желает вам не терять веру в себя, никогда не опускать руки и не бояться... не бояться перемен. 
И не забывайте про тех, кто с вами рядом... день ото дня. Это на самом деле и есть чудо - наши родные и близкие.
Мира вам, любви и добра!

Форма добавления комментария

автору будет приятно узнать мнение о его публикации.

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

5 комментариев

+ -
+3
Татьяна Шувалова Офлайн 9 января 2019 00:31
Автору Радости и Чудес!))
Спасибо))
+ -
+5
Дима Донгаров Офлайн 9 января 2019 07:38
«Без твоего форте никто не услышит мое пиано…» !
Автор,счастья вам,спасибо.
+ -
+4
Apple_green Офлайн 9 января 2019 09:37
Цитата: Татьяна Шувалова
Автору Радости и Чудес!))
Спасибо))

Мое ответное большое спасибо))

Цитата: Дима Донгаров
«Без твоего форте никто не услышит мое пиано…» !
Автор,счастья вам,спасибо.

И вам желаю того же) Спасибо!
+ -
+9
Stas Berg Офлайн 19 января 2019 11:57
Ночью читал и вот вернулся,чтобы сказать СПАСИБО!
Счастья вам,Автор!)
+ -
+2
Apple_green Офлайн 30 января 2019 13:12
Цитата: Stas Berg
Ночью читал и вот вернулся,чтобы сказать СПАСИБО!
Счастья вам,Автор!)

Мое ответное спасибо) Мира вам и добра)